Методические материалы, статьи

Какой войны мы ожидали?

Принято считать, что в 41-м году мы войны не ожидали, оттого Гитлер и застал Красную армию врасплох. Но давайте проверим это утверждение и проследим отношение к будущей войне сверху вниз, от Сталина до рядовых бойцов. Тогда, быть может, станет понятно, почему германское нападение оказалось внезапным как для высшего руководства страны, так и для простых граждан.

В 1940-м и первой половине 1941 года известны только две большие речи Сталина, при его жизни не публиковавшиеся и лишь в последнее десятилетие XX века ставшие доступными исследователям и широкой публике. Это — выступление по итогам войны с Финляндией на совещании начальствующего состава Красной армии 17 апреля 1940 года и выступление 5 мая 1941 года на приеме в Кремле в честь выпускников военных академий. Кроме того, сохранились свидетельства нескольких высших военных руководителей о беседах со Сталиным в этот период.

Какие же мысли заботили Иосифа Виссарионовича после бесславно закончившейся «зимней войны»? В речи 17 апреля 1940 года он сделал упор на то, что «с этой психологией, что наша армия непобедима, с хвастовством, которые страшно развиты у нас, надо покончить. Надо вдолбить нашим людям правила о том, что непобедимой армии не бывает… Надо вдолбить нашим людям, начиная с командного состава и кончая рядовым, что война – это игра с некоторыми неизвестными, что там, в войне, могут быть и поражения. И потому надо учиться не только наступать, но и отступать. С этой психологией — шапками закидаем — надо покончить, если хотите, чтобы наша армия стала действительно современной армией».

Что же предлагал Сталин сделать для того, чтобы Красная армия научилась хорошо драться? Обращаясь к своим побитым командирам, Верховный Главнокомандующий перечислил пункты, которые надо выполнить, чтобы достичь успеха: «А что такое современная война — интересный вопрос, чего она требует? Она требует массовой артиллерии. В современной войне артиллерия это Бог. Кто хочет перестроиться на новый современный лад, должен понять — артиллерия решает судьбу войны, массовая артиллерия. И поэтому разговоры, что нужно стрелять по цели, а не по площади, жалеть снаряды, это несусветная глупость, которая может загубить дело. Если нужно в день дать 400-500 снарядов, чтобы разбить тыл противника, передовой край противника разбить, чтобы он не был спокоен, чтобы он не мог спать, нужно не жалеть снарядов и патронов.

Второе — авиация, массовая авиация, не сотни, а тысячи самолетов. И вот, кто хочет вести войну по-современному и победить в современной войне, тот не может говорить, что нужно экономить бомбы. Чепуха, товарищи, побольше бомб нужно давать противнику для того, чтобы оглушить его, перевернуть вверх дном его города, тогда добьемся победы. Больше снарядов, больше патронов давать, меньше людей будет потеряно.

Дальше — танки, третье, тоже решающее, нужны массовые танки, не сотни, а тысячи. Танки, защищенные броней, — это все. Если танки будут толстокожими, они будут чудеса творить при нашей артиллерии, при нашей пехоте. Нужно давать больше снарядов и патронов для противника, жалеть своих людей, сохранять силы армии.

Дальше. Создание культурного, квалифицированного и образованного командного состава. Такого командного состава нет у нас или есть единицы. Требуются хорошо сколоченные и искусно работающие штабы».

Вождь требовал как можно больше танков и самолетов, не обращая внимания на то, что не было возможности обеспечить их необходимым количеством подготовленных пилотов и танкистов, не говоря уже о бомбах и снарядах. В результате советские летчики имели налет в 5-10 раз меньше, чем немецкие, а механики-водители советских танков имели практику вождения в 3-5 раз меньшую, чем необходимо было для уверенного вождения «толстокожей» машины. Уже после начала Великой Отечественной войны, 19 сентября 1942 года, Сталин издал специальный приказ, предписывающий танкам вести артиллерийский огонь преимущественно с ходу и в обязательном порядке устанавливать на броне дополнительные баки горючего для увеличения запаса хода. Поскольку стабилизаторы, позволяющие вести прицельную стрельбу из танка в движении, появились только в 50-е годы, сталинский приказ обрекал танкистов на бесполезную трату снарядов. Дополнительные же топливные баки превращали танк в костер при попадании пули или осколка. Не удивительно, что несмотря на сохранявшееся вплоть до середины 43-го года качественное превосходство Т-34 и КВ над немецкими машинами и ощутимый количественный перевес, наши танкисты проигрывали в сражениях неприятелю.

Сталин требовал больше танков и самолетов, больше снарядов и бомб, больше орудий и больше пехоты, рассчитывая, что это уменьшит потери в людях. Но, на самом деле, массовое и бестолковое применение боевой техники могло только увеличить, а не уменьшить потери в живой силе. На практике мы забросали немцев не шапками, а танками, самолетами, артиллерийскими орудиями, но прежде всего — трупами солдат и офицеров.

Иосиф Виссарионович не склонен был драматизировать неудачи Красной армии в финской войне. И выступление 17 апреля 1940 года завершил на оптимистической ноте: «Наша армия, как бы вы ее ни хвалили, и я ее люблю не меньше, чем вы, но все-таки она молодая армия, необстрелянная. У нее техники много, у нее веры в свои силы много, даже больше, чем нужно. Наша современная Красная армия обстрелялась на полях Финляндии — вот ее первое крещение. Что тут выявилось? То, что наши люди – это новые люди. Несмотря на все их недостатки, очень быстро, в течение каких-либо полутора месяцев, преобразовались, стали другими, и наша армия вышла из этой войны почти что вполне современной армией, но кое-чего еще не хватает. Наша армия стала крепкими обеими ногами на рельсы новой, настоящей советской современной армии. В этом главный плюс того опыта, который мы усвоили на полях Финляндии, дав нашей армии обстреляться хорошо, чтобы учесть этот опыт. Хорошо, что наша армия имела возможность получить этот опыт не у германской авиации, а в Финляндии, с божьей помощью. Но что наша армия уже не та, которая была в ноябре прошлого года, и командный состав другой, и бойцы другие, в этом не может быть никакого сомнения».

Очень скоро Сталин решил, что не Красной армии стоит бояться вермахта, а, наоборот, немцам следует с опаской смотреть на восточного соседа. Маршал Жуков, занимавший перед войной пост начальника Генштаба, свидетельствует, что в феврале 41-го, еще до начала массовой переброски германских войск на Восток, «однажды в ответ на мой доклад о том, что немцы усилили свою воздушную, агентурную и наземную разведку, И.В. Сталин сказал:

— Они боятся нас. По секрету скажу вам, наш посол имел серьезный разговор лично с Гитлером, и тот ему конфиденциально сообщил:
— Не волнуйтесь, пожалуйста, когда будете получать сведения о концентрации наших войск в Польше. Наши войска будут проходить большую переподготовку для особо важных задач на Западе».

И позднее германский посол в СССР В. фон Шуленбург информировал Кремль в том же духе, не зная, что передает чистой воды «дезу». 5 мая 1941 года он встретился в Москве с советским послом в Германии В.Г. Деканозовым. За неделю до этого Шуленбург виделся с Гитлером и теперь познакомил своего советского коллегу со взглядами фюрера на состояние советско-германских отношений. Гитлер, в частности, был недоволен, что СССР пытается распространить свое влияние на Балканы и даже заключил договор с Югославией в самый канун германского нападения на эту страну. Как записал Деканозов в дневнике, «Шуленбург в своей беседе с Гитлером заявил, что слухи о предстоящем военном конфликте Советского Союза с Германией, которые, начиная с января этого года, так усиленно циркулируют в Берлине и в Германии вообще и о которых рассказывают проезжающие через Москву немцы, конечно, затрудняют его, Шуленбурга, работу в Москве. На его заявление Гитлер ему ответил, что он в силу упомянутых действий Советского правительства вынужден был провести мероприятия предосторожности на восточной границе Германии. Его, Гитлера, жизненный опыт научил быть очень осторожным, а события последних лет сделали его еще более осторожным».

Сталин поверил и на этот раз, потому что не сомневался: Красная армия сильнее вермахта. И спокойно готовил нападение на Германию, первоначальный срок которого в мартовском 41-го года плане развертывания советских войск на Западе был назначен на 12 июня. В мае, вероятно, в связи с опозданием в сосредоточении войск он был перенесен на более позднюю, июльскую дату. Сталин, тем не менее, решил, что пора подготовить командный состав армии к скорому походу на Запад.

5 мая 1941 года, в день, когда Деканозов беседовал с Шуленбургом, Сталин заявил выпускникам военных академий и собравшемуся в Кремле высшему комсоставу, что советские солдаты не должны ограничиваться решением оборонительных задач, а должны быть готовы продемонстрировать свое умение наступать в столкновении с теми державами, что стремятся к мировому господству, то есть с Германией. Согласно записи Всеволода Вишневского, советский вождь прямо утверждал: «В кольце против Германии мы играем решающую роль. В 1914-1918 годах наше участие предопределило поражение Германии. СССР развертывает свои силы. В Европе нет ресурсов — они у США и у СССР.

Эти мировые силы и определяют исход борьбы». На последовавшем же за приемом банкете в ответ на тост одного генерал-майора танковых войск за мирную сталинскую внешнюю политику Сталин совсем разоткровенничался: «Разрешите внести поправку. Мирная внешняя политика обеспечила мир нашей стране. Мирная политика — дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны, — теперь надо перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная армия есть современная армия, а современная армия – армия наступательная».

О своих собственных словах, что «надо учиться не только наступать, но и отступать», Иосиф Виссарионович успел позабыть. Он уверовал, что Красная армия изжила недостатки, выявившиеся во время войны с Финляндией, и теперь полностью отвечает требованиям современного боя. Не случайно перед войной в западных приграничных округах отрабатывалось проведение только наступательных операций. Бывший начальник штаба 4-й армии Л.М. Сандалов признавал, что «все предвоенные учения по своим замыслам и выполнению ориентировали войска главным образом на осуществление прорыва укрепленных позиций. Маневренные наступательные действия, встречные бои, организация и ведение обороны в сложных условиях обстановки почти не отрабатывались». Также и проведенные в январе 41-го большие оперативные игры предусматривали лишь наступление «восточных», тогда как предшествовавшие оборонительные действия по отражению агрессии «западных» оставались за пределами обеих игр, только во вводных данных. Последнее объяснялось необходимостью следовать пропагандистскому стереотипу, согласно которому удар Красной армии должен был представляться как ответный, вызванный «империалистической агрессией».

Тогдашний нарком военно-морского флота Н.Г. Кузнецов в мемуарах свидетельствовал: «И.В. Сталин представлял боевую готовность наших Вооруженных Сил более высокой, чем она была на самом деле, Совершенно точно зная количество новейших самолетов, дислоцированных по его приказу на пограничных аэродромах, он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут взлететь в воздух и дать надежный отпор врагу. И был просто ошеломлен известием, что наши самолеты не успели подняться в воздух, а погибли прямо на аэродромах».

Не менее оптимистически были настроены и руководители Красной армии. Нарком обороны маршал Тимошенко мемуаров не оставил. А вот Жуков оставил и там черным по белому написал: «Мы предвидели, что война с Германией может быть тяжелой и длительной, но вместе с тем считали, что страна наша уже имеет все необходимое для продолжительной войны и борьбы до полной победы. Тогда мы не думали, что нашим вооруженным силам придется так неудачно вступить в войну, в первых же сражениях потерпеть тяжелые поражения и вынужденно отходить в глубь страны».

Действительно, помимо почти не ограниченных, по сравнению с вермахтом, людских ресурсов, Красная армия имела в 6 раз больше танков, как минимум, в 5 раз больше боевых самолетов, в 2-3 раза больше артиллерии. А то, что по боеспособности она на голову уступала вермахту, выяснилось только в ходе первых сражений Великой Отечественной войны. В конце войны в специальной записке, направленной 22 августа 1944 года начальнику Главного управления кадров Наркомата обороны Ф.И. Голикову, Жуков признавал, что Красная армия все еще не стала действительно современной армией: «Мы не имели заранее подобранных и хорошо обученных командующих фронтами, армиями, корпусами и дивизиями. Во главе фронтов встали люди, которые проваливали одно дело за другим (Павлов, Кузнецов, Попов, Буденный, Черевиченко, Тюленев, Рябышев, Тимошенко и др.) (бывшего наркома Георгий Константинович тоже не пощадил, хотя как раз в эти дни Семен Константинович руководил весьма успешной Яссо-Кишиневской операцией. — Б. С.). Людей знали плохо. Наркомат обороны в мирное время не только не готовил кандидатов, но даже не готовил командующих – командовать фронтами и армиями. Еще хуже обстояло дело с командирами дивизий, бригад и полков. На дивизии, бригады и полки, особенно второочередные, ставились не соответствующие своему делу командиры.

Каждому из нас известны последствия командования этих людей и что пережила наша Родина, вверив свою судьбу в руки таких командиров и командующих». Сам Жуков как бы дистанцировался и от руководства Наркомата обороны, и от других командующих фронтами, будто и не был начальником Генштаба накануне и в начале войны.

Георгий Константинович остался невысокого мнения и об офицерах в целом: «Все командиры, призванные из запаса, как правило, не умели командовать полками, батальонами, ротами и взводами. Все эти командиры учились войне – на войне, расплачиваясь за это кровью наших людей.

В культурном отношении наши офицерские кадры недостаточно соответствовали требованиям современной войны. Современная война на 8/10 война техники с техникой врага, а это значит нужно быть культурным человеком, чтобы уметь быстро разобраться со своей техникой и техникой врага, и разобрав-шись, грамотно применить свою технику.

Нужно правду сказать, что из-за неграмотности и бескультурья наших кадров мы очень часто несли большие потери в технике и живой силе, не достигнув возможного успеха.

Существовавшая в мирное время система обучения и воспитания наших кадров не дала нам для войны образцового и авторитетного командира. Наши командиры очень плохо знали и знают технику (авиацию, артиллерию, танки и пр.)». Советским командирам и комиссарам войны оказалось мало, чтобы на практике усвоить основные принципы взаимодействия войск в современном бою.

Громкие победы германских войск в Польше, Норвегии, Франции и на Балканах Сталин объяснял не силой немцев, а слабостью их противников. Не случайно в речи 5 мая 1941 года он подчеркнул: «У французов закружилась голова от побед, от самодовольства… Франция почила на успехах. Военная мысль армии не двигалась вперед. Осталась на уровне 1918 года. Об армии не было заботы, и ей не было моральной поддержки. Появилась новая мораль, разлагающая армию. К военным относились пренебрежительно. На командиров стали смотреть как на неудачников, как на последних людей, которые, не имея фабрик, заводов, банков, магазинов, вынуждены были идти в армию. За военных даже девушки замуж не выходили».

При этом Сталин внушал своим генералам и офицерам, что Гитлера победить можно: «Действительно ли германская армия непобедима? Нет. В мире нет и не было непобедимых армий».

Советский вождь, искренне или просто с целью ободрить свой командный состав, всячески принижал боевую мощь вермахта: «С точки зрения военной, в германской армии ничего особенного нет и в танках, и в артиллерии, и в авиации. Значительная часть германской армии теряет свой пыл, имевшийся в начале войны. Появилось хвастовство, самодовольство, зазнайство. Военная мысль не идет вперед, военная техника отстает не только от нашей, но Германию в отношении авиации начинает обгонять Америка (то, что Америка в этой области очень скоро оставит далеко позади не только Германию, но и СССР, Иосиф Виссарионович не предполагал. — Б. С.). Германская армия потеряла вкус к дальнейшему улучшению военной техники. Немцы считают, что их армия – самая идеальная, самая хорошая, самая непобедимая. Это неверно. Армию необходимо изо дня в день совершенствовать. Любой политик, любой деятель, допускающий чувство самодовольства, может оказаться перед неожиданностью, как оказалась Франция перед катастрофой».

Сталин под таким «деятелем» подразумевал Гитлера, но очень скоро выяснилось, что все эти нелестные эпитеты с большим основанием применимы к самому Иосифу Виссарионовичу. Он верил, что Красная армия усвоила уроки финской войны и в 41-м году уже стала современной армией. Просчет обернулся катастрофой первых недель Великой Отечественной войны.

Каково же было настроение на более низких ступенях иерархической лестницы? Здесь любопытный материал дает дневник военного корреспондента «Правды» Петра Лидова. 22 июня 1941 года, находясь в Минске, Петр Александрович так описал первые часы войны: «В 9 часов зазвонил телефон. Говорил секретарь редакции «Правды» Ильичев. «Неужели газета сегодня вышла так поздно, что в редакции еще не ложились спать?» — подумал я.

Ильичев был, судя по голосу, чем-то возбужден.
— Как настроение?
— Прекрасное.
— Там у вас тихо? Ничего не слышно?
— Все спокойно, Леонид Федорович. Собираюсь на открытие озера, передам заметочку.
— На озеро, пожалуй, не стоит. Свяжись там на месте. Будь в курсе дела. Может быть, придется выехать туда, где ты недавно был (имелся в виду Брест), а потом, вероятно, и дальше.
Я догадался, что речь идет о войне с Германией.
— Ты готов?
— Готов!
— Ну действуй. Не подкачай!»

Лидов тотчас отправился к секретарю компартии Белоруссии П.К. Пономаренко. Тот был зол на корреспондента за недавнюю критическую статью и встретил гостя не очень ласково: «Явился? Нюхом учуял? – сказал Пономаренко, поднимаясь мне навстречу. — Война уже идет. Дерутся на нашей территории. Немцы взяли Брест, перешли границу в районе Цехановца и Друскеник. Бомбили Белосток, самолеты прорываются к Барановичам.

Я просил его не отказать мне, как и в дни польского похода, в помощи и в информации. Он охотно согласился. Я напомнил ему, что в первый день похода в Польшу он, как глава Военного совета, дал мне интервью.

— Ну, это теперь, пожалуй, еще рано, — ответил Пономаренко».

Бросается в глаза, что ни Ильичев, ни Пономаренко не говорят Лидову, что немцы на нас напали. По всей вероятности, ни ответственный секретарь «Правды», ни глава коммунистов Белоруссии не были уверены, что войну начал Гитлер. Ильичев был уверен, что начался второй «освободительный поход» и что корреспонденту вскоре придется отправиться в Варшаву, а там и в Берлин. Пономаренко, как член Военного совета Западного Особого военного округа, возможно, был в курсе плана «Гроза» — готовящегося советского вторжения в Западную Европу и знал, что главный удар предполагается нанести на юго-западном направлении. Поэтому Пантелеймон Кондратьевич даже захват немцами Бреста не счел доказательством того, что Германия напала на СССР, а не наоборот. Вероятно, он рассуждал примерно так: наши ударили южнее, а в ответ немцы перешли Буг. Но вскоре все образуется, Красная армия на юго-западном направлении разобьет немцев, а тогда и Западный фронт двинется вперед. Так что и назначенный на 3 июля пленум ЦК, по свидетельству Лидова, Пономаренко 22 июня отменять еще не собирался.

И, наконец, посмотрим, как смотрели в 41-м на возможность скорой войны с Германией рядовые граждане. Известный филолог Юрий Михайлович Лотман тогда был рядовым 427-го артиллерийского полка. Вот его свидетельство: «Начало боевых действий воспринималось нами как давно ожидаемое и потому облегчающее событие. Нас привезли в Шепетовку (с Кавказа, где ранее дислоцировался 427-й полк. — Б. С.), и вскоре мы переехали в летние лагеря в Юзвин. Война явно приближалась — это было видно из того, как часто нам на политзанятиях разъясняли, что войны с союзной Германией, конечно, не может быть.

Война началась для меня так: лагерная жизнь шла в палатках. За палатками проходила «линейка», по которой проходили только дежурные часовые и офицеры, находившиеся в тот день в наряде. Еще дальше проходила еще одна «линейка», по которой не ходил никто. По ней мог ходить командующий, если бы он заехал в часть. Однажды мы, как всегда, утром отправились на учебу, т. е. нагрузили себя катушками, лопатками, топорами, и отправились в лес спать. Выспавшись к обеду, мы строевым шагом с боевой песней отправились назад. Но подходя к лагерю, мы вдруг увидели, что на «святая святых» стоит разворотивший дорожку пыхтящий трактор. Сразу стало ясно, что ничего, кроме конца света, произойти в наше отсутствие не могло. Лагерь был весь перевернут. Была объявлена боевая тревога. Выстроенные с полной боевой выкладкой, мы выслушали объявление (произнес его комиссар Рубинштейн — командир полка Дольст отправился в штаб армии получать боевое задание), что мы отправляемся, в точном соответствии с учебным планом, на новый этап боевой подготовки (за три дня до войны — 19-го), что тот этап обучения, который предстоит пройти, называется «подвижные лагеря» — двигаться будем только ночью, днем — маскироваться в лесах и придорожных кустах. И, несколько изменив голос, комиссар добавил: «Кто будет ночью курить — расстрел на месте». После этих слов дальнейших пояснений уже не потребовалось.

Точно помню охватившее нас — пишу «нас», потому что мы на эту тему говорили — общее чувство радости и облегчения, какое бывает, когда вырвешь больной зуб.

Для нас союз с Гитлером был чем-то противоестественным, ощущением опасности в полной темноте.

А теперь и началось то, к чему мы всегда готовились и для чего себя воспитывали: началась война, кото-рая, как мы полагали, будет началом мировой революции или, по крайней мере, продолжением испанской увертюры. Не могу утверждать, что именно так чувствовали все вокруг меня, но чувства ленинградской молодежи, моих друзей, были приблизительно такими. Правда, мой друг Перевощиков оказался умнее. Когда мы говорили: «Слава Богу, началась война!» — он добавлял: «Теперь и Сталин, и Гитлер полетят» (не уточняя куда). Другие так не считали. В любом случае, нарыв прорвался.

Мы в касках, в подогнанных по росту шинелях, с трехлинейными винтовками, с гордостью проезжали (в дальнейшем движение все убыстрялось, и мы уже ехали и днем, и ночью) через деревни, и девушки из приграничных деревень забрасывали нас цветами и кричали: «Не пускайте к нам немцев!» Как потом, «драпая», стыдно было вспоминать эти минуты!»

Как минимум за три дня до 22 июня Лотман, как и сотни тысяч красноармейцев, ночными маршами выдвигавшиеся к границе, уже не сомневался в скором начале войны. Но они, равно как и Сталин и высшие военачальники, думали, что Красная армия понесет на своих штыках мировую революцию в Западную Европу и в страшном сне не могли себе вообразить, что придется отходить к Москве и Сталинграду. И народ, и вождь ждали совсем не ту войну, какой она оказалась в действительности.

Борис Соколов



См. также:
Получить микрозайм с сервисом ZaimOnline-Ru – легко!
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
У нас недорого сообщество дизайнеров для всех желающих.
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005