Методические материалы, статьи

Среди академий и империй

Навстречу судьбе и мировой науке

В 371 году до новой эры, втором году Сто Второй Олимпиады, славный афинянин Аристокл, прозванный друзьями Платоном, испытал третье сильнейшее разочарование в современной ему политике.

Первым ударом для него была гибель Сократа — любимого учителя, осужденного на смерть большинством афинских граждан по нелепому обвинению. Он, дескать, развращает молодых людей, рассуждая с ними об иных богах, кроме всем знакомых олимпийцев. Какая чушь! Сократ просто учил юношей слушать голос своего Даймона — разума и совести, власть которых не могут и не хотят отменить даже Олимпийские боги.

Тогда Платон понял: осудив Сократа на смерть, сама Демократия обрекла себя на бесплодие. Но если так, то кому принадлежит будущее? Симпатии Платона склонялись к Аристократии, но, посетив Спарту, он был поражен нежеланием воинов учиться чему-либо новому в быстро изменяющейся жизни. Быть может, самозваные правители-тираны более восприимчивы к голосу разума? Рассудив так, Платон отправился на Сицилию и стал советником местного тирана Дионисия. Тот вежливо выслушивал мудреца, но не следовал его советам ни в одном серьезном деле! После тяжкого разрыва с царем разочарованный, разоренный и едва не обращенный в рабство Платон вернулся в родные, но нелюбимые Афины. Здесь он воздвиг незримый храм своему Даймону в форме небывалого учебного заведения — Академии.

В ней, в отличие от школы Пифагора, ученики имеют в дискуссии такое же право голоса, как учитель, конечно, после того как они сдадут экзамен по самой строгой и совершенной науке — Геометрии. Подчинившись ее власти и удостоившись ее милости, юные и пожилые эллины становятся не способны на дурные поступки — в этом Платон твердо убежден. Но увы, доля питомцев Академии среди афинян невелика, их влияние на политику ничтожно! Да и сами Афины перестали быть признанным лидером Эллады еще до гибели Сократа, после поражения от Спарты в Пелопоннесской войне. Спартанцы приняли бремя лидера и успешно несли его до недавних пор, пока в беотийской глуши не воспрянули древние Фивы.

Там появились всего два талантливых вождя — Пелопид и Эпаминонд. Их доблести и ума хватило, чтобы изгнать из Фив спартанский гарнизон и даже разгромить войско Спарты при Левктрах!

Небывалое дело: гордые спартанцы бежали с поля боя, не отомстив за гибель царя Клеомброта и не пожелав с честью пасть на вражьи трупы, как пали их пращуры при Фермопилах… Значит, боевая аристократия Эллады тоже выродилась вслед за демократией в Афинах и монархией в Сиракузах!

Платон наблюдал в Спарте корни этого вырождения: спартанцы ослабели телом и духом — так влияет на воина и гражданина потеря земельной собственности! Что ждет Элладу в итоге такого морального разложения?

Пусть бы хоть Фивы стали новым гегемоном греческого мира, раскинувшегося от Галлии до Колхиды! Но и это не получается. Неужели новым гегемоном эллинов станет Персия через четыре поколения после триумфа греков при Марафоне, Саламине и Платеях? Кому тогда пригодится мудрость учеников Платона, лучших граждан Эллады?

Неужели талантливый и отважный афинянин Тэетет сделал правильный выбор, когда оставил любимую науку, пошел на войну по воле народного собрания и погиб в 24 года, успев сделать лишь малую долю открытий, которые приберегла для него Судьба?

А какие были открытия! Тэетет доказал, что в природе нет иных правильных тел, кроме тех, которые принимает огненосный пирит, — тетраэдра, куба и октаэдра, додекаэдра и икосаэдра. Как эти формы связаны с четырьмя природными стихиями или с пятью, включая божественный Апейрон? Этой проблемой Тэетет не успел заняться…

Быть может, эти задачи сумеет решить друг Тэетета, упрямый Евдокс из Книда? Он сейчас увлечен астрономией и уже предложил простую, но полезнейшую вещь: записать карту звездного неба в виде таблицы чисел, изображающих углы между звездами!

Такую таблицу будет легко сохранить на века, а потом сравнить нынешние координаты звезд с теми, которые астрономы измерят через триста лет…

Быть может, они обнаружат таким путем, что звезды тоже движутся, хотя гораздо медленнее, чем планеты? Пифагор не верил в это, но он мог ошибиться!

А еще хорошо бы измерить таким путем расстояния до планет и звезд, которые не поддались ни вдохновению Пифагора, ни дерзости Анаксагора!

Платон

Все эти задачи, наверное, посильны новому сообществу ученых эллинов, нарастающему вокруг Платоновой Академии. Иное дело — законы развития общества, которые старался понять мудрый Сократ. Он ведь понимал, что рискует жизнью, исследуя нравы афинской толпы путем проповеди заветов нового божества — Разума. Но истина стоит жизни — так считал Сократ, и Платон согласен со своим учителем. Беда в том, что опыт Сократа не доведен до конца. Если бы некто смог заставить толпу подчиниться велениям Разума! Платон воспитывает граждан, готовых участвовать в таком опыте, но, кажется, никто из его питомцев не готов возглавить этот опыт… Тут нужен не гражданин, а бог хотя бы в облике смертного героя. Где найти такого или как его воспитать?

Старый школьный товарищ Платона Ксенофонт, пройдя с оружием сквозь Персию и вернувшись домой с бесплодной победой, убежден, что таким богоподобным героем был царь Кир. Ведь он сумел соединить доблесть персов с мудростью вавилонян, и вот Персидская держава охватила весь Ближний Восток. Она процветает уже двести лет, остановленная богами лишь на рубежах Европейской Греции.

Но очень хочется поверить в чудо; поэтому Ксенофонт, изгнанный из Афин за ненужные победы, пишет в уединении учебники для будущих героев. «Воспитание Кира», «Анабасис», «Греческая история» — все это, наряду с трудами Геродота и Фукидида, должен усвоить просвещенный владыка Ойкумены. Но когда он родится и где? Это невозможно угадать!

Хотя отец будущего Покорителя Вселенной уже родился в Македонии и скоро получит в Фивах образование. Юный Филипп — младший сын царя Аминты — не имеет законных прав на престол, такого сироту не жаль отправить в державные Фивы в качестве заложника! В итоге Филипп будет постигать военную премудрость на живых примерах Пелопида и Эпаминонда, в тесном общении с фиванскими бойцами. А потом ученик победит учителей при Херонее, после того как захватит македонский трон и проведет реформу в своей армии. Нерастраченная доблесть македонцев, ограненная на фиванский манер, — вот лучшее орудие объединения Эллады!

Когда эта цель будет достигнута, тогда Филипп задумается о большем и начнет готовить своего сына Александра к повторению подвигов Кира Персидского. Ксенофонт и Платон к тому времени умрут, но останутся учебники Ксенофонта и ученики Платона! Самый разносторонний питомец Академии Аристотель, ровесник Филиппа, подрастает сейчас в македонской столице, в доме придворного врача. Ему исполнилось 14 лет; скоро он отправится в Афины навстречу своей судьбе, а также судьбе греческой Ойкумены и мировой науки.

Наблюдая афинскую политику трезвым взглядом чужака, слушая рассуждения Платона и сравнивая реалии с тем, что описали Фукидид и Ксенофонт, Аристотель создаст первую научную модель греческого полиса. В ней чередование трех систем власти — аристократии, демократии и монархии — впервые предстанет динамичным природным процессом вроде колебаний маятника или игры струй в ручье. Кое-что в этой игре можно предсказать, например, неизбежное вырождение каждой из трех форм власти, ее смену иной формой. Но какой именно? Не удается предсказать, хотя иногда можно повлиять на направление грядущих изменений.

Не всегда это получается: так Платон потерпел неудачу в Сиракузах, пытаясь обучать зрелого тирана его ремеслу. Но если начать дело заранее, как советовал Ксенофонт, на примере Кира Персидского? Тогда шанс удачи возрастет, и учитель сможет положить начало небывалому социальному эксперименту. Так получится у Аристотеля с Александром Македонским. Четыре года мудрый грек будет учить смышленого царевича и его приятелей основам греческой и мировой политики. Как только ученики захотят воплотить уроки в жизнь, учитель скромно выйдет из игры и вернется в Афины, чтобы наблюдать результаты эксперимента издалека.

В отличие от человеколюбца Сократа, Аристотель общался с природой; сочувствие людям, волей или неволей вовлеченным в политику, было ему чуждо. Впрочем, избежать злой судьбы не удалось и ему. Аристотель умер в изгнании, преследуемый афинянами за слишком успешное воспитание всемирного владыки.

Цепь побед и поражений

Такой сложный политический узел затягивается в Элладе в 371 году до новой эры совместными усилиями хитроумных афинян, самоуверенных спартанцев, свободолюбивых фиванцев и диковатых македонцев. Другие нити этого узла тянутся на Ближний Восток — в Ионию, Финикию, Египет, Вавилон и прочие сатрапии великой Персидской державы, где правит престарелый царь Артаксеркс II.

Как положено в таких случаях, сатрапы бунтуют, мечтая о независимости. Один уже добился своей цели и правит в Египте, как фараон Нектанебо II. Его коллеги в Малой Азии не столь удачливы, ибо не могут победить в одиночку и не доверяют один другому. Лишь один из мятежников войдет в мировую историю и то благодаря верности и хорошему вкусу своей жены Артемисии. Она возведет для покойного супруга Мавзола в Галикарнасе пышную гробницу. Со временем слово «мавзолей» станет нарицательным.

Но самые буйные страсти кипят при дворе Артаксеркса в Сузах. Подросшие сыновья жаждут занять отчий трон и плетут сложные интриги, включая братоубийство и отцеубийство.

Если бы не это, кто смог бы противостоять колоссальной Персидской империи? Хитроумный долгожитель Артаксеркс II протянет еще двенадцать лет, прежде чем его младший сын обманет, перессорит и уничтожит всех своих братьев, захватит престол и возвеличит империю на очередные двадцать лет, пока его самого не отравят придворные евнухи.

Итак, Персидская империя, быстро завершив свой взлет, вошла в фазу упадка. Эллада только что достигла вершин политической эволюции и впала в кризис; при этом одни деятели продолжают творить историю, а другие пытаются ее осмыслить. Те и другие совершают уйму ошибок, но стараются не замечать их и не обращать внимания друг на друга. Греческий социум вновь раскололся на сословия, превратился в удобный полуфабрикат для чужих имперских упражнений. Персы на это уже не способны; на смену им созрели македонцы и дозревают римляне.

Перенесемся в этот странный италийский полис: в 382 году от своего основания он переживает «революцию Лициния и Секстия».

Аристотель

Она стала неизбежной, видимо, около 400 года, когда римляне одолели наконец мощную конфедерацию полисов Этрурии, подчинив ее лидера, город Вейи. Тогда каждый римский плебей возмечтал стать патрицием если не в Риме, то в одном из его пригородов или колоний. Не лучше ли покинуть неуютный родной город, основав новый Рим где-нибудь в подчиненной Этрурии? Чем нынешние римляне хуже своих пращуров, троянского беглеца Энея, основавшего Альбу Лонгу, или удалого Ромула, свившего гнездо на Капитолийском холме, обагренном кровью родного брата?

Нашествие галлов оборвало эти смелые надежды. Тупые, свирепые варвары шли в каждый бой, как на общий праздник смерти, и устрашали римских ополченцев, привыкших считать войну опасным, но доходным ремеслом. Рим был захвачен галлами, сенаторам пришлось собрать огромный выкуп, а крепость на Капитолии уцелела случайно благодаря бессоннице некормленных гусей и бдительности отважного юноши Марка Манлия. Кто мог тогда подумать, что сам Манлий вскоре будет сброшен с этой скалы по велению сената, когда попытается восстановить гражданский мир в Риме после ухода галлов?

Послевоенная разруха обострила прежние противоречия в римском обществе. Какая сила сумеет их разрешить? Сенаторы помнят только о славном прошлом, страшась неведомого будущего. Стойкий воевода Марк Фурий Камилл мог бы превратить свою диктатуру в тиранию — так поступил его ровесник Дионисий, нынешний владыка Сиракуз, обидчик Платона. Но Камилл был старый римский патриций, он не пошел против своего сословия во главе толпы плебеев. Такую роль готов был сыграть молодой патриций Марк Манлий, но он тоже уважал римские законы и не посмел пролить кровь сенаторов, зато они пролили его. Теперь дело Манлия подхватили два народных трибуна — Гай Лициний и Луций Секстий.

Используя свою законную неприкосновенность и умно применяя право «вето», они уже пять лет не допускают в Риме избрания высших магистратов, преторов и консулов. Но свято место не бывает пусто: вместо этих персон действуют трибуны — народные (из плебеев) и военные (в основном из патрициев). Они худо-бедно решают текущие городские проблемы и яростно борются между собой за реформу римской конституции. Лициний и Секстий одолевают в этой борьбе, с самого начала присвоив монополию на политическую пропаганду и умело облекая давние чаяния плебеев в форму новых законов.

Надо отменить проценты по долгам, нужно ограничить площадь пахотной земли, которой вправе владеть римский гражданин. И наконец, нужно закрепить нынешнее двоевластие трибунов, переведя его на уровень постоянных магистратов. Пусть каждый год один консул и один претор будут избраны из плебеев! На таких условиях бедные и богатые римляне могут помириться, вернуть своей республике роль лидера Средней Италии. А дальше видно будет…

Еще четыре года борьбы — и сенаторы уступят натиску Лициния и Секстия. Примирение римских сословий будет отмечено воздвижением храма Согласия в тот год, когда юный Аристотель прибудет в Афины, чтобы учиться у Платона греческой мудрости. К сожалению, новорожденная политическая мудрость римлян останется не замечена Аристотелем и его практичным учеником Александром Македонским. Но сами римляне оценят законодательную мудрость своих предков еще позже и только благодаря мудрости очередного ученого грека Полибия…

А пока римляне решают дома свои гражданские проблемы, на Сицилии столкнулись главные соперники Римской Демократии — Греческая Монархия и Финикийская Аристократия. Первую воплощает тиран Дионисий Сиракузский, вторую — совет старейшин Карфагена. Борьба этих сил за контроль над житницами и торговыми портами Сицилии тянется давно. Греки составляют большинство жителей острова: если бы Дионисий сумел воодушевить эллинов защитой отчизны от иноверного врага, он, наверное, выиграл бы войну, изгнал бы карфагенян в Африку, но стареющий Дионисий не в силах этого сделать. Закончить борьбу почетным миром удастся лишь его сыну. Новое равновесие прежних сил на Сицилии продлится еще целый век, пока в давний спор островитян не вмешается Римская республика…

Отдай все силы на искоренение «десяти соблазнов«…

Перенесемся теперь на другой край Евразии, в Поднебесную ойкумену Тянь Ся. Она во многом напоминает Средиземноморье с одной разницей: здесь нет внутреннего моря, а есть только великие реки — Хуанхэ и Янцзы. Этот простой факт вызвал важное экологическое различие двух главных ойкумен Земли.

На Дальнем Востоке легкость и интенсивность общения между племенами, княжествами и городами всегда была гораздо ниже, чем на Дальнем Западе.

Это не замедлило прогресс научной мысли и поток технических изобретений, но социальная динамика Тянь Ся не могла угнаться за бурным прогрессом Эллады. Например, в эпоху греко-персидских войн среди сотен греческих полисов лишь десятки сохранили натуральное хозяйство, а серьезный политический вес среди них имела только Спарта, подчинившая плодородную Мессению. Напротив, торговые полисы, подобные Коринфу, составляли в Элладе большинство и численно, и в плане экономики. В Тянь Ся ситуация обратная; оттого урбанизация здесь идет не по пути почкования независимых полисов, а через столицы многочисленных княжеств.

В итоге большинство китайских царств IV века до новой эры больше похоже на Спарту или Фивы; аналоги Коринфа и Афин не играют ведущей роли в политике, хотя они интенсивно плодят научную и политическую интеллигенцию.

В Тянь Ся много безработных Платонов и Аристотелей, кочующих из одного царства в другое в поисках достойного владыки или честного народа.

Оттого здесь нередко удаются опыты такого рода, какой не удался Платону на Сицилии.

В юго-западном царстве Чу ровесник Платона У Ци нашел благодарного слушателя в лице владыки Дао-вана. В 383 году тот назначил пришельца министром, и начались великие реформы. Новый хозяин ограничил права наследственной знати, стал выдвигать способных и преданных людей из низов общества. Большую часть знати переселили на целинные земли; их вотчины отобрали в казну. Напротив, старейшинам сельских общин вновь открылся путь диалога с царем и его советниками.

Итог такой реформы легко угадать: в царстве Чу начался экономический подъем и закипели политические страсти.

Но вскоре Дао-ван умер; не теряя времени даром, уцелевшие аристократы совершили переворот прямо на похоронах монарха. Министр-реформатор погиб у гроба царя-покровителя; не этой ли участи чудом избежал Платон, когда тиран Дионисий отверг его советы в государственных делах?

Следующий опыт подобного рода назревает в медвежьем углу Поднебесной, на северо-западе, в княжестве Цинь, граничащем со Степью и похожем на Македонию. Здешние правители еще не дерзают принять царский титул «ван». Народ Цинь грубоват, прост и трудолюбив, общинная традиция крепка. Одним словом, идеальное сырье для смелого и хитрого державостроителя. Но прийти такой человек должен извне, как пришел просвещенный У Ци в соседнее царство Чу. О такой карьере мечтает двадцатилетний княжич Гунсунь Ян в просвещенном царстве Вэй. Он умен, упорен и бешено честолюбив. Его учитель давно заметил это и посоветовал вэйскому вану: «Либо привлеките Яна к государственным делам, либо убейте его!» Но ван не решился ни пролить кровь своего бастарда, ни довериться ему, а бросил щуку в реку: Гунсунь Ян отправился в Цинь, чтобы прославиться или погибнуть там.

Будет и то, и другое. После долгих испытаний Ян станет министром недалекого князя Сяо-гуна и за двадцать лет проведет в земле Цинь колоссальную реформу, превращая страну в образцовый военный лагерь вроде Спарты.

Крестьянские общины попадут под контроль чиновников, аристократам же будет объявлено: заслужить награду можно, только занимаясь земледелием, а чтобы избежать наказания, надо отличиться на войне! И пусть на сотню пашущих приходится не более одного грамотея!

Чтобы воплотить этот идеал, Шан Ян (таков его новый титул в Цинь) отдаст все силы искоренению «десяти соблазнов», отвлекающих народ от беззаветного служения Государству. В их число входят конфуцианские ценности: литература и история, музыка и красноречие, человеколюбие и бескорыстие, соблюдение обычаев и почтение к родителям, братский долг и острый ум.

Такова революционная программа перевоспитания целого народа путем направленного законодательства и неустанной слежки за всеми нарушителями законов. Наказанию подвергнется даже наследник престола Цинь; его учитель будет опозорен клеймом на лбу. Но массовая продажа титулов и должностей привлечет к реформе деревенских богачей; тех же, кто не пожелает оставить занятия, не связанные с земледелием и войной, чиновники будут продавать в рабство. Единственное, до чего у Шан Яна не дойдут руки, — это управление новоявленной бюрократией, которая готова отнять у государя реальную власть.

Сам Шан Ян потерпит крах раньше, после первых побед обновленной армии Цинь над войсками царства Вэй. Тогда Сяо-гун умрет, и власть в Цинь перейдет в руки принца, смертельно обиженного Шан Яном. Для спасения своей жизни опальный реформатор поднимет мятеж, будет искать помощи в родном царстве Вэй, но не получит ее и погибнет в бою, а тело его будет четвертовано колесницами выпестованной им циньской армии. Такова обычная участь революционера…

Однако плоды реформ Шан Яна окажутся на диво прочными и заразительными. Новый правитель Цинь примет царский титул Хуэй-ван и продолжит завоевания Шан Яна, постепенно превращая всю Поднебесную в огромную Македонию.

Так — из малого зернышка — начинается рост будущей Китайской империи, которая превзойдет долголетием все прочие державы на Земле.

Одновременно продолжается расцвет китайской философии. Ею заняты те ученые, которые (подобно Пифагору в Элладе) не нашли себе творческого места в новой державе и потому стараются взглянуть на нее со стороны, с космических высот натурфилософии. Благо, первый пример такого взгляда подал еще современник Конфуция Лао-цзы. Теперь от его имени новые грамотеи дополняют и редактируют каноническую книгу «Дао Дэ цзин». В этом названии скрыт вечный вопрос: соотношение объективных природных Законов (Дао) и субъективной либо коллективной Воли (Дэ) тех людей, деятельность которых подчинена природным законам.

Оказывается, что в этих абстрактных терминах можно иногда прогнозировать развитие общества столь же уверенно, как развитие природы. Можно судить о делах людей, подобных Конфуцию или Шан Яну, так же объективно и бесстрастно, как судит опытный земледелец о вероятном паводке на Хуанхэ в нынешнем или будущем году. Так, запрет властей на гуманитарную социологию стимулирует в Поднебесной рождение небывалой еще науки — социофизики. Одна беда: в отличие от Пифагора или Евдокса, китайские философы не умеют облечь нащупанные ими закономерности развития природы или общества в строгую математическую форму, допускающую точный расчет конкретных примеров эволюции. Математика еще не доросла до такого уровня нигде на Земле. И не скоро дорастет…

А когда дорастет, тогда синтез физики с социологией начнется не в Китае, а в Европе, не испытавшей многовекового пресса имперской бюрократии, зато накопившей богатый опыт политической борьбы. Сократ и Платон положили начало научному анализу этого опыта; скоро их дело продолжат Аристотель, по-том — Полибий, за ним — Макиавелли и Гоббс. Увы, их китайские коллеги (Мо-цзы и Мэн-цзы, Ян Чжу и Хань Фэй) не могут опереться на столь разнообразный опыт политических экспериментов, какой быстро накапливается на Дальнем Западе Евразии… В этом — корень грядущего отставания дальневосточной науки от ее дальнезападной сестры.

А посередине между Востоком и Западом лежит Индия. Здешние мудрецы уже внесли в мировую сокровищницу самый весомый блок.

Гаутама Будда, его последователи и его критики подарили миру первую этическую религию, не признающую различий между думами людей разных племен.

Каждому человеку открыт весь мир, если у этого человека хватит душевных сил, чтобы ощутить свою ответственность за все происходящее со всеми живыми существами на Земле! Этот дерзкий тезис открывает путь к диалогу культур в масштабе всего человечества, как только подобный диалог станет возможен технически и политически.

В IV веке до новой эры этого не видит и не предвидит ни один житель огромной Евразии. До появления радио осталось еще 22 столетия; до первых академий наук — 20 веков; до первых печатных станков — 18 веков. Даже первый опыт синтеза империи с международной этической религией — буддизмом — начнется в Индии через сто лет. Долго тянется детство человечества!

Сергей Смирнов

ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
fairyland2
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005