Методические материалы, статьи

Трудись, не покладая рук

Э-э! ы-ым, — весь в поту
Понукает вола серорогого,
И ныряет соха выдрой в топкое логово.

Велимир Хлебников

Мартышкин труд

Поговорим о проблеме, которая может показаться набившей оскомину: о труде и о том, создал ли труд человека. Сегодня многие ученые склоняются к обратному мнению: культура человека развивалась скорее в «часы потехи», чем во «времена дела», а профессиональный труд — недавнее изобретение, такое же, как колесо или иероглифы. В обыденном сознании труд ассоциируется с тягостным принуждением, напряжением мускулов и ума, а также с искусными инструментами. Однако действительно ли таковы критерии трудовой деятельности? Чтобы разобраться в этом, погрузимся в эволюционное прошлое.

Собственно «ходить на работу» человек стал недавно, только в эпоху цивилизации. Добывать хлеб «в поте лица своего», то есть земледельческим путем, — менее десятка тысяч лет назад. А до этого труд воплощался в изготовлении инструментов. Представители рода Homo создали целую каменную индустрию, превратив землю в «культурный слой», засеянный обломками. Еще недавно мы были уверены, что культура каменных инструментов сформировала руку и разум человека. Сегодня эти представления не в моде. Есть доказательства, что камни обрабатывали и австралопитеки. Скорее всего, именно они создали орудия так называемой шунгурской культуры возрастом от двух до трех миллионов лет (что древнее ранних людей). А на руку и разум человека ключевое влияние скорее, чем «ремесло», оказали война и любовь (кисть стала инструментом ласки).

И все-таки, что особенного в человеческом труде? Может быть способность к сосредоточенной и монотонной деятельности? Однако эта способность есть и у многих животных. Понаблюдайте, как птицы строят гнездо: сколько «труда»! Скарабеи могут лепить, а затем толкать застревающий навозный шар сутками. Паук плетет ажурную сеть. Не то.

Иллюстрация из первого русского Букваря Кориона Истомина 1694 года

Тогда, может быть, необычно само использование внешних объектов в качестве инструмента? Но так поступают, например, каланы, обезьяны, вороны. Или основной критерий — обработка орудий? Не принципиально и это: обезьяны и даже вьюрки (чей мозг меньше наперстка) тоже могут придавать инструментам «сподручные» качества. Известно, что дятлы устраивают целые «мастерские», где вставляют шишки в удобный зажим и извлекают семена. Обычно дятел перепробует множество зажимов, пока не найдет лучший, у которого еще и обточит края. Пустые шишки достает и кидает вниз — иногда под такой «кузней» скапливается до тысячи «огрызков«…

Этологи так и не завершили спор, что считать инструментальной, что орудийной, а что трудовой деятельностью. Чтобы решить этот вопрос для себя, я выстроил несложную схему. Начнем с того, что почти всякое животное, будучи подвижным, воздействует на внешние объекты. Вопрос только — на каком уровне. Самый низший уровень — элементарная манипуляция. Это умеют даже червеобразные животные, способные захватить пищу или сдвинуть препятствие. Следующий уровень — предметная деятельность, когда животное целенаправленно перемещает несъедобные объекты. На такое способны многие беспозвоночные, например, краб, когда обороняется актинией, зажатой в клешнях, или с удивительным терпением высаживает на своем панцире водоросли. Кроме того, из неживых объектов беспозвоночные строят убежища (иногда весьма впечатляющие) от изящного домика ручейника до термитника размером с часовню.

Следующий уровень — инструментальная деятельность. Согласно Джейн Лавик-Гудалл, это использование объектов в качестве продолжения части тела для достижения ближайшей цели. То есть, если лошадь чешется о дерево — это не инструмент, а вот если слон дерево выдернет и почешет спину — вполне инструмент (кстати, слоны действительно так делают, но только прутиком и в уголке глаза). «Достижение ближайшей цели» исключает из этого уровня постройку убежищ, с чем трудно согласиться — ведь и там часто требуются немалый опыт и инженерная смекалка (как, например, для сооружения бобровых плотин). Однако я погрешил против истины. Ибо в определении Гудалл речь идет о деятельности «орудийной». Но сама же Джейн Гудалл в своих наблюдениях приходит к выводу, что орудие стоит на порядок выше инструмента, отличаясь затратами на выбор и обработку.

Если инструментом можно считать первый попавшийся камень, подобранный каланом, чтобы разбить морского ежа, то орудием — лишь «с умом» отобранный и прошедший предварительную обработку объект. Наиболее системно орудиями пользуются шимпанзе, которые, например, размочаливают палочки, чтобы собирать термитов, разжевывают и сминают листья в тугой комок, чтобы с комфортом достать воду или в ином случае остановить кровь, промокнуть уголки рта за обедом, а может и… протереть зад. Что еще? Отбирают камни для колки орехов, иногда притаскивая их за километр.

А из палок у шимпанзе целый несессер: ковыряют в носу, в зубах, запускают во всякие норки, извлекают и умерщвляют мелкую добычу, машут, чтобы произвести выгодное впечатление, а при случае палкой покрепче могут и прибить. В природе им этого хватает. Других инструментов там и взять негде. В неволе же приматы превращаются в весьма умелых манипуляторов. И даже заводят хозяйство. Я шапочно знаком с одной орангутаншей, которая живет с дочкой в зоопарке, — она там блюдет чистоту и порядок. Дочка написает на стекло — мамаша хватает тряпку и давай вытирать. Стекла и пол она моет постоянно (правда, мочой…). Часто отказывается выходить из вольеры, где должны сделать уборку, — зачем?! Все уже давно прибрано!

Орудийная деятельность доступна и другим животным. Один из поразительных фактов — как птица-шалашник красит свой шалаш с помощью пучка листьев краской, которую сама же изготавливает из сока, слюны и золы. А сколько примеров (неоднократно приводимых и на страницах «Знание — сила») сложного и целенаправленного использования неживых объектов у ворон — вплоть до подкладывания орехов под колеса машин.

Трудовая деятельность — следующий, особый уровень. Для него характерны рассудочный анализ, наличие посредников — «орудий для производства орудий», способность концентрировать внимание и объединять усилия многих персон. Но это не главное. На мой взгляд, принципиальное отличие труда — отсутствие прямого вознаграждения. Манипуляции вороны или шимпанзе венчает естественный результат: пища либо возможность защититься. А какое вознаграждение получал человек, часами корпевший над каменными орудиями? Нелепо представлять себе, что он изготовлял их, будучи голодным или напуганным — для скорейшего получения бифштекса или умерщвления врага. На самом деле, трудовую деятельность подкрепляют совершенно иные, условные мотивации, присущие лишь мозгу «повышенной сложности». Этой условностью труд сродни игре и ритуальному поведению. Труд — это деятельность, вышедшая за рамки «экологической целесообразности», он имеет скорее социальный, чем биологический смысл.

Животные, способные к трудовому поведению, — большая редкость. Во-первых, это уже упомянутый шалашник. Он тратит годы на возведение своей «инсталляции» только затем, чтобы приобрести вес «в обществе» и понравиться самке. У шалашников есть школа, стиль, мода, вернисажи и даже похищение интеллектуальной собственности! Нередко птицы, посещая «выставки», подражают успешному проекту, прихватывают ценную побрякушку или пользуются чужим «шалашом», чтобы привлечь самку. Особенно же ценится наличие в экспозиции искусственных вещиц. То есть шалашники знают толк и в нашем барахле. Несмотря на то что подобный проэстетизм встречается у других животных, шалашник остается непревзойденным. Его усилия — явный «труд», который мотивируется только взыскательностью — собственной и зрительской.

Другой пример социальной мотивации — работа общественных насекомых. Люди издревле называли муравья или пчелу «тружениками», разглядев в их инстинктивной возне признаки труда, которые там действительно есть! Они «делают дело» не ради собственного выживания, а ради «самого дела», результат которого — социальное благо. Благодаря выраженной социальности такие насекомые попадают в своеобразную нишу… «людей»: у них есть сложная коммуникация, жилища, сельское хозяйство, производство и огромный успех в освоении ресурсов экосистемы. Выходит, что я вернулся к тому выводу, от которого открещивался: труд создал человека! Ибо только развивая социально направленные формы деятельности, прачеловек стал человеком. Но не все так просто. И вот почему.

Профессия — человек

То, что мы обычно подразумеваем под «трудом», вовсе не тождественно «трудовой деятельности», а находится на ступень выше — это профессиональная работа. Когда-то ее не существовало: человек охотился, скоблил шкуры, строил чум, тратил несметные усилия, но не «ходил на работу». Его деятельность была скорее механизмом этологии — хотя и механизмом высшего класса. А профессиональная работа относится уже к сфере психологии и занимает куда более высокий — мифологический уровень. Сейчас я попробую это доказать, но прежде — представьте себе такое состояние: предельная сосредоточенность, многочасовое напряжение сил, воля, сдерживающая обычные побуждения… Многодневные азартные поиски, результат которых неведом… Сложный замысел операции, смертельный риск, преодоление страха… Похоже, речь шла об авантюрном человеческом бизнесе? Нет — об охоте у волков. Какой же признак в таком случае отличает труд человека? Этот признак — миф. Побуждения профессионала мифологичны, волка же — никогда.

Питер Брейгель. Жнецы, 1568

Миф постепенно окутал охоту, приготовление пищи, семейную жизнь и прочее естество. Одной из первых мифологизировалась каменная культура (благодаря корням не только от обезьяньего прагматизма, но и от «птичьего» эстетизма). Обработка блестящих камней по строгому образцу, возможно, была продиктована мистическим ритуалом уже в среднем палеолите. В лоне «каменного мифа» развивались другие феномены ритуально-мистической культуры. Например, инициация (только посвященные могли быть допущены к обработке камня), сакральная топология (мастерские находились в определенных «священных» местах) и сам культ Нижнего мира, который управляет нашими традициями по сей день.

Обладание благородным камнем придавало человеку особый социальный вес. И не только в каменном веке. По сей день самоцветы (казалось бы, какая условность) являются весомым средством влияния. Форма палеолитических орудий не менялась тысячелетиями. На мой взгляд, не от недостатка знаний (мол, вначале была техника «граветт», а потом слегка поумнели и изобрели технику «солютре»), а потому, что отклонения сдерживал мощный культ. Действительно, архаическим традициям была присуща жесткая консервативность. Ни шагу вперед. Все по заветам предков. Если мы где-либо в летописи времен встречаем скачок вперед — значит, произошла какая-то катастрофа, а вслед за ней и революция в умах. Как ни странно, стремление к прогрессу — это отклонение от нормы, от заведенного порядка вещей. Только к ХХ веку прогресс был возведен в культ. Ранее же действовала догма «старое лучше нового». Впрочем, мы отвлеклись.

Профессия. Часто говорят, что в первобытном обществе каждый был мастером на все руки плюс охотником и воином. Только шаман и вождь выделялись. Действительно выделялись — тем, что их личность окутывал особый миф, особая идентичность. В цивилизованную эпоху эта «особость» распространилась гораздо шире. Почти каждый стал обладателем мифа «я — тот, кто выполняет свою работу».

Почему в цивилизованную эпоху? Мы уже говорили, что цивилизация — это дословно «жизнь в городах». Но известно, что города возникли как храмовые комплексы — не из рациональных потребностей (жить в них было труднее, чем в деревне), а в силу ритуальных традиций. И это принцип города: чем он урбанистичнее, тем более мифологизировано население, тем дальше оно от природы. Нам только кажется, что «в деревне Бог живет не по углам», как писал Бродский. Да, деревенский быт более сакрализован. Но в действительности доля мифологичной (то есть непостижимой с точки зрения экологии) деятельности у горожанина намного выше. Горожанин утопает в мифах. И главный из них — его профессия. Это лукавое изобретение, позволяющее сделать население цивильным, занять и упорядочить его. Едва встав на ноги, горожанин начинает двигаться по лестнице ритуальных ролей и занятий, проходя один за другим обряды посвящения. Сейчас, конечно, они не такие варварские, как раньше, но тоже не лишены суровости (все эти контрольные, да экзамены). И наконец попадает в лоно профессии, в семью корпорации. Причем его занятие может быть совершенно бессмысленным, даже вредным — не важно. Была бы традиционность, поддержка общества.

Итак, профессиональный труд — это не только добыча средств к существованию, но и мифологическая система координат, которая параллельно с религией позволяет упорядочить общество. Сегодняшний человек идентифицирует себя: «я — часовщик» (или юрист, врач), как когда-то он говорил: «я — христианин», а еще раньше: «я — римлянин». Он учится, чтобы стать неким профессионалом, а затем работает, чтобы быть им. Но я сказал «сегодняшний», а теперь думаю, что и… вчерашний. Ибо культ профессионального труда уходит в прошлое.

Труд жертвенный

Похоже, проходят те времена, когда культ профессии позволял управлять населением через всеобщую занятость. Особенно важно было занять самую неугомонную прослойку — молодежь. Везде и всюду ее заставляли посвящать лучшие годы трудной, порой бессмысленной и даже мучительной деятельности. Начиная от кошмарных обрядов отчуждения и травмирования подростков у «дикарей», до школы и армейской службы у «цивильных» (для многих оно оказывалось не менее тяжким испытанием). Зачем? Научить полезным знаниям и навыкам? Нет, первая задача подобных институ-тов — поддержание авторитета старших и тем самым — иерархического строя общества. Вторая задача — поглощение большей части времени и сил. Иначе — взрыв. В некоторых обществах, где царил патернализм (государство — отец, а народ — провинившееся дитя), культовый труд, отнимающий возможность перечить, был обязателен и для всего взрослого населения. Человек любого ранга всегда мог оказаться в роли инициируемого недоростка. Таковым было и наше собственное общество (и сегодня эпоха патернализма вспоминается, как ушедшее детство).

Однажды, выполняя хорошо оплачиваемую работу, мне пришлось вникать в устройство и историю нашего социума, во всевозможные «особенности национального…» Это было довольно страшно, например, читать у Лорена Грэхэма о том, как занятость колхозников наращивалась ритуалами яровизации, например, закапыванием зерна в снег. Или у М.Я Геллера — как вращались колеса бессмысленного труда на мельнице Плана, чьим велением, например, по-стахановски тралили рыбу, только чтобы переработать ее на удобрения, а те сыпали под турнепс — только чтобы кормить им свиней, а полученное мясо закатать в стратегический запас тушенки и — в хранилище, до сроков списания. Впрочем, часть свинины шла на столовские котлеты, но так, чтобы выполнить еще один план — по пищевым отходам… Обществу был навязан ритм кварталов и пятилеток, а план превратился в этическую категорию. Это явление Геллер в своей книге «Машина и винтики. История формирования советского человека» (1994) охарактеризовал как «национализацию времени». Однако, что бы ни говорили о советском периоде, воспоминания хранят отблеск «прекрасной эпохи». Ведь ритуальный труд задавал координаты бытия и мифопоэтику счастья…

В 1990-х пружина этого мифа разлетелась, и людям пришлось именно «зарабатывать свой хлеб». Но едва ли — свое счастье.

Землян погубило изобилие?

Благодаря ритуалам профессионального труда человек превратился в нечто гораздо большее, чем биологическое существо, создающее орудия. Это уже не «tool-making animal», как назвал его Б. Франклин, а сверхпотребитель и сверхпроизводитель. Достижения цивилизации окружили нас невероятным комфортом. Все меньше времени и сил надо тратить на прямую «борьбу за существование». Чуточку семантического труда — и спи-отдыхай, учись или путешествуй. Любые покупки доставляются прямо на дом. Оплата электронными деньгами из виртуальных банков. Идет борьба с лишним весом. Кое-где гордятся участием в акции «один день в неделю без покупок». Помнится, таким нам рисовали «светлое будущее». Да, пятая часть человечества живет за чертой бедности. Но четыре пятых все сильнее привыкают к комфорту и изобилию.

Никогда еще Homo sapiens не был так избалован достатком. Но эта привычка оборачивается глобальной проблемой будущего. Во-первых, взаимная стимуляция потребления и производства породила лавину, сметающую природные ресурсы. Едва ли ее можно будет остановить. Это — проблема экологическая. Во-вторых, накопление богатств и высокие технологии высвобождают время и силы, которые… некуда деть. Это — проблема социальная. И нешуточная.

Когда-то фантасты любили изображать космический корабль, который столетиями мчится к звездам и на нем сменяются поколения астронавтов, живущих на всем готовом. Едва ли это возможно — людей погубят скука и бесцельность существования. Уже сегодня проблемой освоения космоса стало то, что… человеку там нечего делать. Всю его работу могут выполнить автоматы — что обойдется дешевле и безопаснее. Не окажутся ли люди будущего в положении космонавтов-бездельников? Ища приключения «на свою голову» или погружаясь в виртуально-наркотическую эйфорию, дабы унять хандру? Не думаю: человек хитер, и он изобретет новый смысл бытия. Похоже, он его уже изобрел, воскликнув: «Экология!». Это почти как «Эврика!». Экологический миф призван заменить все предыдущие, в том числе религию и профессию. Устав от праздности, люди, эти несусветные богачи, будут спасать гагар или сажать кедры… Впрочем, какие еще богачи? Конечно, все это фантазии. Нам ли говорить о благоденствии? Учитывая, какие демографические катастрофы нам сулят, изобилие человечеству не грозит.

И тем не менее: нужда не отменяет мифологичности профессии. Ведь есть бедняки, которые не желают вкалывать, а только попрошайничают, и богачи, что трудятся от зари до зари. Пример второго — японцы, у которых развит культ корпоративного труда. Есть пример и первого — он всем нам не дает покоя… Говорят, русский мужик ленив. Может, и так. Ничего не скажу по этому поводу. Этнопсихология — не моя специальность. Мне положено знать только про целый вид: ленив ли человек вообще? Каково его видоспецифическое поведение? Я полагаю, человеку как раз присуща не лень, а кипучая деятельность, далеко выходящая за рамки естественных потребностей. Человек по своей природе склонен к труду (а четверть выборки — и вовсе трудоголики). Даже я, персонаж необыкновенно ленивый, порой испытываю жажду деятельности, которую утоляю на клавишах. И этот мой труд тоже насквозь мифологичен и бесполезен. Чистой воды жертвоприношение…

Приносить труд в жертву еще совсем недавно было уместно и престижно. Но не успели оглянуться — эта традиция безнадежно устарела. Видимо, так и уйдет вместе с нами. Все будет как у Омара Хайяма:

Хайям, по примеру предков, шатры познаний шил,
Но пламень в горниле горя в золу его превратил.
Разрезали ножницы смерти основу его бытия,
Ее у судьбы за бесценок маклак базарный купил…

Кирилл Ефремов



См. также:
Самый удобный функционал в игровых автоматах
Преимущества онлайн-казино
Как заработать на игровых автоматах
Несколько советов по выбору интернет-казино
Как найти надежное интернет-казино
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
http://novynynauky.com/news/2013-09-20
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005