Методические материалы, статьи

Воспоминание о неслучившемся

С той поры, оставив родителей, пребывал я при государе Петре III. Служба моя была не обременительна и вызывала зависть многих. Государь, как обещал, воду пил редко, так что подносить ее в том самом петергофском бокале мне почти не приходилось. Лишь в последние годы жизни по причине болезни печени принужден он был чаще обычного утолять жажду водой. К тому времени заветный бокал разбился, но я подносил воду в другом, уверяя, что это все тот же, от которого хворь из тела непременно выйдет. Петр Федорович, ежели не был в тот момент скручен болью, смеялся:

— Подумаешь, хворь! Лишь бы не колики!

Я в ответ каменел лицом, делая вид, что страшная шутка эта мне не понятна.

Помимо «водяной службы» определил меня государь служить ему талисманом. Потому, когда проигрывал в карты, звал меня стоять рядом — приносить счастье. При дворе о том всем было известно. При моем появлении играть сильно против государя опасались: император быстро вскипал, считая свою фортуну неодолимой. Отыгравшись, довольный Петр Федорович давал мне рубль (всегда один) и довольно подмигивал:

— Ну как, я или орел?

— Вы, ваше величество.

— Правильно, я, всегда я.

Шли годы. Петр Федорович был сильно удручен, что у него не было явного наследника. Сыновья в новом браке не рождались. Положение же Павла Петровича было неопределенно. А все оттого, что с самого его рождения, отравляя душу Петра Федоровича, роился слушок, что не его это сын, а Салтыкова. Петр Федорович верил и не верил. Дошло до того, что в манифесте о восшествии он повелел не называть Павла наследником. Помнится, как-то ночью Петр Федорович растолкал меня и велел вести в покои Павла Петровича. У дверей спальни император, взяв у меня шандал, наказал:

— Стой здесь.

Однако приоткрытая дверь сильнее магнита манила меня. Я не утерпел, заглянул: в неровном свете свечи государь напряженно всматривался в лицо спящего Павла.

Позади послышались торопливые шаги. Я отпрянул. В залу, застегивая на ходу мундир, влетел Порошин — воспитатель Павла Петровича.

— Что такое, отчего государь?

Я прервал его, приложив к губам палец. Порошин умолк, не зная, что и думать. Государь появился спустя несколько минут. Морщины вокруг глаз разглажены, пальцы в воске. Торжествующе посмотрел на Порошина:

— А ведь похож на меня наследник! Сильно похож.

— Вылитый вы, государь, — подтвердил взволнованный Порошин.

Петр Федорович, более ничего не говоря, отправился к себе. Я поспешил следом. Шли темными коридорами, мимо редких часовых, выворачивавших зрачки на государя. Потому, как опускались плечи Петра Федоровича, я догадывался: мрачнеет. В кабинете он остановился перед своим портретом.

— Свечи зажги. Поболее. Да, похож. Но ведь и на Салтыкова тоже…

Так государь и жил, мучаясь неизвестностью: чей же все-таки Павел Петрович сын? Зная нрав государя, я жалел Павла Петровича. Будущее не сулило ему ничего хорошего. Обделенный любовью отца, Павел стал боготворить образ своей матери. Все, к чему она прикасалась и что любила, стало для него свято. Император, слыша о причудах сына, лишь смеялся, не замечая, как между ними неодолимой стеной вырастало отчуждение. Петр Федорович обрядил армию в прусский мундир, увенчанный сальной косицей и буклями. Павел Петрович в отместку завел в Гатчине, подаренной ему государем, батальон солдат, одетых в старые, елизаветинского покроя мундиры. В результате он был признан главою патриотической партии.

Император вспылил. В конце концов батальон был переодет в прусскую форму и отправлен на войну со шведами. Про Павла же в минуты особо сильного раздражения император стал говорить, что тот душевно и умственно нездоров. Павлу было запрещено заниматься государственными делами, а главное, не обременять государя и Сенат своими проектами. Тогда же у великого князя отобрали старшего сына Александра. Петр Федорович пожелал воспитывать внука на свой вкус. Он готов был даже объявить молодого великого князя наследником. Однако все то же сомнение сковывало в последней момент руку государя: его ли внук Александр?

Зимой государя Петра Федоровича хватил удар.

Когда-то Петр Федорович распорядился, чтобы при его болезни посылали прежде всего за доктором и за мною. Доктор должен был лечить, я — нести излечение. К причуде государя привыкли, как привыкли к моему пребыванию пред карточным столом или замкнутыми дверями, за которыми император принимал важные решения. За мной посылали. Покуда доктора промывали императорский желудок от чрезмерно обильного увлечения крепкими питиями, я таскал тазы и менял простыни. С годами болезни стали иными, но я по-прежнему томился у изголовья постели государя, подавая воду и успокаивая его своим присутствием.

На этот раз ко мне никто не пришел. Тогда я понял: это конец. Ошибиться мог один придворный. Двор — никогда. Я встал и пошел в спальню сам.

Выпростанные из-под одеяла руки Петра Федоровича жили, казалось, иной жизнью. Лишенный сознания император лежал пластом, неподвижный, помертвелый; руки же не знали покоя, вздрагивали, двигались, скрюченными пальцами скребли по покрывалу. И доктором не надо было быть, чтобы при взгляде на него сказать: кончалось царствование. Придворные, стирая с лица скорбные выражения, поминутно оглядывались на дверь. Ждали Павла Петровича. Государь так и не обнародовал свою волю о наследнике. Оттого полупризнанный, травимый сын превращался в законного наследника.

Наконец, печатая шаг, в спальне появился Павел Петрович. Я посмотрел на его забрызганные грязью сапоги и полы платья. Он так торопился царствовать, что, ездивший обыкновенно в карете, на этот раз примчался верхами, не сменивши елизаветинского мундира на прусский, без чего император прежде не пускал его к себе. Но теперь этого уже не надобно было делать!

Позади Павла появилось молодое, круглое, как блюдце, лицо Александра Павловича. Великий князь тоже был в елизаветинском мундире. Но только отец его ходил в нем постоянно, а этот – облачался. Я тогда подумал: вот рядом три царствования: уходящее, наступающее и будущее.

— Что батюшка? — хрипло поинтересовался Павел Петрович.

— Надежды никакой, — ответил лейб-медик, склоняясь больше обычного перед великим князем.

Тут из опасения быть оттертым там, где ему положено иметь первое место, выступил духовник:

— Мы уже читали отходные молитвы.

Блуждающий взгляд Павла, обежав спальню, уперся в меня. Я стоял на привычном месте, у изголовья. Старый слуга на своем посту. Великий князь взморщил лоб. Уж не испугался ли он, человек, знающий все семейные предания, что я принесу императору удачу выздоровления?

— Сейчас прогонит, — подумал я.

Но Павел Петрович не прогнал. Напротив, поманил пальцем и сказал почти ласково:

— Тебе известно, где батюшка хранил секретные бумаги? Пойдем, покажешь.

Я в самом деле знал про две секретные дощечки в секретере, отворявшие потаенный ящичек. Эти две дощечки в соединении составляли инкрустированное изображение Адама и Евы в Эдеме пред древом познания.

Знал я и то, что лежит в этом ящичке. Пагубное любопытство, за которое мне еще предстоит держать ответ перед Спасителем, заставляло меня в отсутствии государя отворять потайное место. В лакированном ящичке было совсем немного бумаг. Но все они выжгли в жизни Петра Федоровича неизгладимый след, заставляя стыдиться свершенного. Однако того, что искал Павел Петрович, в ящичке не было. Или почти не было, ибо лишенное законной силы — подписи, оно не могло быть для него угрозой.

В кабинете я положил ладонь на лакированную поверхность и мягким движением утопил секретные дощечки. Они, повинуясь давлению пружин, бесшумно, как театральная занавесь, раздвинулись. Адам — в одну сторону, Ева — в другую.

— Ключик сбоку, ваше высочество.

У Павла Петровича сильно тряслись руки. Наконец, замок поддался, освободив ящичек. В нем наверху — всегда наверху — лежал пожелтевший конверт. Павел торопливо вытащил из него лист, заглянул: нет, не то, отбросил, однако первые строчки уже скользнули в сознание, зацепили. Великий князь схватил письмо. Читал, тяжело ворочая глазами, а глаза — провальная чернота одних зрачков.

Мне не надо было строить догадки о том, что так поразило его. То было письмо Алексея Орлова с известием о внезапной кончине матери Павла, которое он провез в тот памятный день мимо кареты покойного сенатора. Я помнил его наизусть. Да что помнил! И сейчас, смежив глаза, вижу торопливый, захлебывавшийся почерк Алексея Орлова. Вот что писал Орлов: «Милосердный государь! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу. Но как пред Богом скажу истину! Государь! Готовы идти на смерть. Но сами не знаем, как беда случилась. По воле Божьей и нашему недосмотру не уберегли мы ее. Мы играли в карты, как услышали хрипы в спальне. Кинулись. Она, бедная, на полу, в жестокой падучей. Мы схватили ее за руки, за ноги, князь Федор на голову навалился, чтоб в припадке она ее не расшибла. А как отпустили — ее и не стало. Все до единого виноваты, достойны казни. А разыскивать нечего. Погибли мы. Государя прогневили и души свои навек погубили».

Павел Петрович, кажется, даже забыл, зачем пришел. Прочитав, в бессилии повалился в кресло, машинально отер платком взмокший лоб.

— Тебе письмо сие ведомо?

Я руками развел.

— Врешь, государь тебе много что доверял.

— Я слуга Петру Федоровичу, он — мой благодетель. Знаю, что приказано было знать. А про это знать было не велено.

Я замолчал. Да и что еще можно было добавить? Вот кабы Павел Петрович спросил не про письмо, а про то, что мне было ведомо, то я не стал бы таиться. Все рассказал. И про то, что в письме этом правды — на один вздох. А сама правда, вся, до самого донышка, — в одном орловском выкрике: «Кончено!», который до сих пор слышится мне долгими бессонными ночами. Еще бы я сказал Павлу Петровичу, что правда — это то, что Орлов лгал, зная, что государь не просто знает про эту ложь, а жаждет ее.

Но разве великий князь меня спросит? Я для него — песчинка, моль.

Следующая бумага была та самая, которую искал Павел Петрович, — указ об объявлении наследником великого князя Александра Павловича. Павел развернул ее и стал озираться! Господи, поразился я, озирается, совсем как тогда его отец.

Манифест не был подписан. Павел даже провел пальцем там, где должен быть лечь размашистый росчерк Петра Федоровича: «Подлинной подписан собственною Его Императорского Величества рукою тако». Но после «тако» — пусто!

— Выходит, батюшка не решился…, признал, — задумчиво произнес великий князь.

Я сжал зубы. Только бы не выдать себя. Непроницаемое лицо, опущенные глаза. Если бы я мог сказать ему, отчего там ничего нет! Нет, бумага не подменная. Я более не играл с судьбой и не перевертывал украдкой монету решкой верх. Но я точно знаю, отчего Петр Федорович не поставил свою подпись. Не потому, что признал Павла. Он просто боялся. Трусил. Озираясь, пытался обмануть судьбу. Ведь он верил, что, поставив подпись, приблизит срок, ему отпущенный. Ведь наследник — признание завершенности!

Петр Федорович боялся смерти. Но еще сильнее — жизни.

Великий князь поднес указ к огню. Даже такой, неподписанный, он не имел права на существование. Ничто не должно напоминать о том, что в нем было сомнение. Ничто и никто!

Жесткая бумага горела плохо — жидкие языки пламени лениво лизали почерневшие строки, пепел падал на пол обугленными хлопьями. Павел старательно растер его, потом, в раздумье, глянул на письмо Орлова.

В это мгновенье в дверь настойчиво постучали.

— Кто там?

В кабинет бочком проскользнули придворные.

— Ваше величество, государь отошел в вечное блаженство.

Павел Петрович перекрестился. Потом с совсем иным, чем прежде, видом — подбородок вздернут, взгляд пронизывающе суров — вышел, придворные только прыснули в стороны.

— Я ваш новый император! Попа сюда!

То, что потом творилось в Тронном зале Зимнего дворца, а затем в придворной церкви, в манифестах именовалось «претворение слез печали и прискорбия в слезы радости и умиления». Что ж, кому-то умиляться, а мне должно печалиться. Но печали не было. Я по привычке к чистоте и порядку собрал с пола пепел, расставил сдвинутые стулья. На углу стола осталось лежать брошенное послание Орлова. Павел Петрович так и не решил, что с ним делать. Зато я знал. Ладонью разгладил смятую бумагу. Выцветшие чернила напомнили о пройденном времени. В самом деле, много ли осталось в живых людей, причастных к той истории? Пожалуй, нынче вот только я да граф Алексей Орлов, давно уже прозябающий в Москве. Но может, и его уже снесли на кладбище?

Я положил письмо в конверт, подошел к секретеру. На покрытом алым бархатом донце секретного ящика лежал потускневший серебряный рубль. Тот самый, который в памятный день неудавшегося переворота кидал вверх Петр Федорович. Как он кричал: «Орел или я?» Он так и не узнал, что тогда, на самом деле, орлом должна была стать императрица Екатерина Алексеевна!

Император держал этот рубль, как талисман. Но теперь ему в нем не было нужды. Теперь он по праву памяти должен принадлежать мне. За все годы долгой службы я никогда ничего не брал. Меня одолевала страсть любопытства, но не воровства. В Зимнем, где все слуги промышляли мелкими кражами, из-за этого меня даже сторонились. И на этот раз я ничего не собирался брать. Я лишь менял. Рубль на рубль. Правда, у меня не было с собой одного рубля. Зато была мелочь.

Я отсчитал рубль мелкою монетою и аккуратно вдавил их в бархатное донце ящика. Сверху легли так и не просмотренные Павлом Петровичем бумаги. Письмо Орлова, как и полагалось, было положено последним. Ящичек легко утонул во внутренностях секретера. Теперь дощечки. Они встали на место с легким щелчком, соединив Адама и Еву. Сколько раз я пробегал сухой тряпицей по этому рисунку, но сейчас впервые подумал, что сия аллегория — не Адам и Ева, а Петр Федорович и Екатерина Алексеевна. А сверху яблоко — искушение, и имя этому искушению —грех власти.

Кажется, все! Теперь остается лишь ждать, когда камер-юнкер, посланный из дворцовой конторы, объявит, что новый государь во мне не нуждается. Впрочем, едва ли такое случится скоро. Кто я такой, чтобы вспомнить обо мне за всей суетой начавшегося царствования?

Но я ошибся. Павел Петрович вспомнил обо мне очень скоро. В понедельник государь объявил о намерении упокоить свою горячо любимую матушку рядом с отцом в Петропавловском соборе. Я вспомнил про воссоединившихся Адама и Еву на дверце секретера. Уж не этот ли мотив навеял Павлу Петровичу такое решение? Впрочем, сам государь твердил о законности, которую он собирался утвердить во всем, и порядке, взятом им в крепкое защищение. Этим он и объяснил свое желание видеть отца и мать лежащими рядом, в одном приделе: «Богом предписано жене покоиться рядом с мужем!»

В тот же день наказано мне было ехать в Москву, на пансион, положенный отставным дворцовым служащим. Сам император пожелал сообщить мне об отставке.

— Ведомо мне стало, — сказал он, — что ты, служа отцу, так и остался в бобылях. Похвальное рвение. Однако нужды в тебе более нет. Доживать будешь в Москве. Смотри, будь скромен. Мы приказали полицмейстеру присматривать за тобой, и пеняй на себя, если распустишь язык.

Я понял, что он не поверил ни одному моему слову, сказанному в кабинете. Не поверил и испугался!

Сборы мои были недолгие. Уже на следующий день сани несли меня по почтовому тракту во вторую столицу. По распоряжению двора везли меня в сопровождении фельдъегеря, так что на почтовых станциях нам не приходилось ждать лошадей.

Про меня фельдъегерю неведомо что наговорили, потому всю дорогу он посматривал с подозрением.

— Со мной шутки плохи, — на всякий случай предупреждал он меня. — Я за отменную службу первый человек у начальства. Да и силенкой Бог не обидел… Под Торжком один отбился от четверых… Будем проезжать, покажу место… Быстрей меня никого нет. Самое срочное мне поручают. Вот нынче такую бомбу везу…

— Что за бомбу? — обернулся ямщик.

— Тебе знать не положено. Знай погоняй!

Ямщик присвистнул.

— И тебе знать не положено. Вези пакет, да и только.

Фельдъегеря распирало от важности. С минуту он важно молчал, потом, покосившись на меня, сказал:

— Может, и не положено, а все равно знаю. Приказано графа Алексея Орлова срочно выслать в Петербург к государю Павлу Петровичу.

— Нужда, значит, пристала? То-то граф обрадуется. Он, почитай, уже лет двадцать как в отставке.

— Какая нужда! — насмешливо перебил ямщика фельдъегерь. — На посмех повезут!

— Неужто такое можно? — озадаченно спросил ямщик.

— Государю все можно… У меня кум — кучер на катафалке. Будет вести гроб с первой императрицей Екатериной Алексеевной в Петропавловскую крепость, чтоб уложить рядом с государем Петром Федоровичем. А впереди гроба пойдет его сиятельство. По морозцу пешком, простоволосым!

Должно быть, подумалось мне, Павел Петрович еще раз заглянул в орловское письмо. Заглянул и не поверил. Оттого и «казнь» Орлову приготовил — идти пред гробом им убиенной к гробу того, кто возжаждал этого убиения.

Мы благополучно одолели половину пути, когда сразу за Торжком, где фельдъегерь обещал показать нам место, увидели несущуюся навстречу тройку. На разъезд нужно было время: дорога в этом месте была сдавлена с обеих сторон высокими сугробами.

— Поберегись! Государево дело! — закричал наш ямщик, привыкший к тому, что все встречные уступали ему дорогу.

Но впереди и не думали сворачивать. Лишь распущенная веером тройка чуть собралась — пристяжные прижались ближе к кореннику, так, чтобы мы наехали на сугроб и, остановившись, их пропустили.

— Не уступай! Не уступай! — закричал ямщику вошедший в раж фельдъегерь.

Я зажмурился. Столкновение казалось неизбежным. Но в последний момент наш ямщик все же резко подал влево, и возок, падая, встал на полоз. Мимо, не останавливаясь, пролетела тройка: разгоряченные, в клубах снега и пара, кони, детина извозчик и пожилой господин, поворачивающий к нам странно знакомое лицо в коротком выкрике: «Кончено!»

Мое сердце учащенно забилось. Орлов! Второй раз судьба свела нас на дороге, сопровождая каждую из встреч этим резким, как удар хлыста, словом «Кончено!» Я не сомневался, что «кончено» сбудется и на этот раз. Горе тому, к кому он так спешит. Граф — провидец. Он из породы людей, которые притягивают кровь…

Сани, наконец, перевернулись, и тугой удар в затылок погасил мое сознание.

История не терпит сослагательного наклонения, это известно. Но коль скоро я выбрал жанр альтернативной истории, хочу предложить читателю сразу несколько решений этого сюжета. Пусть он выберет тот, что посчитает наиболее вероятным.

…Пущенный винтом вверх рубль угодил в самую траву. Придворные кинулись было к месту падения, но их остановил окрик императора:

- Не сметь! Пускай поднимет невинное дитя.

Я сначала не понял, что это про меня. Но государь, больно ущемив меня за ухо, подтолкнул к месту падения монеты.

- Поди принеси!

Я раздвинул траву — рубль лежал орлом вверх. Но что значит это странное «я»? Торопливо, покуда никто не подошел, я перевернул монету. Там была обыкновенная «решка» — чеканный профиль императора Петра Федоровича, совсем не похожий на настоящего.

- Неси же! — нетерпеливо выкрикнул государь.

Я положил рубль на распятую ладонь орлом вверх. Как было. Кажется, Петр Федорович был доволен таким поворотом.

- Господа, сама судьба за нас. Едем в Кронштадт.

Невредимый фельдъегерь со злостью ударил по шее извозчика.

- Ты как посмел уступить?!

- Как можно! Это же его сиятельство граф Алексей Орлов!

Мое сердце учащенно забилось. Второй раз судьба свела нас на дороге, сопровождая каждую из встреч этим резким, как удар хлыста, словом «Кончено!» Я не сомневался, что «кончено» сбудется и на этот раз. Горе тому, к кому он так спешит. Граф — провидец. Он из породы людей, которые притягивают кровь…

Сани графа, перевалив через пригорок, будто провалились — меньше и меньше и исчезли. «Едет на посмех» — вспомнил я слова фельдъегеря. Впрочем, вовсе не эта мысль донимала меня. Ведь мгновения назад я думал о чем-то ином, во сто крат более важном, чем эта история с мщением государя…

Ямщик между тем обошел вокруг вывезенного на дорогу возка, постучал ногой по полозьям, подтянул упряжь.

- Да скоро ты? — торопил его фельдъегерь.

- Ковырнуться еще раз захотели?

Наконец, и он уселся на облучок, перекрестился, накрутил на руки вожжи:

- Кончено, тронулись!

Меня точно пронзило. Ну, конечно, кончено! Вот о чем я стал думать и что не успел додумать! Кончено с тем, к кому едет его сиятельство. А едет он к государю Павлу Петровичу. Значит, вот с кем будет кончено! Может, не сейчас, может, через год — но кончено, кончено! И никто ему не поможет. Потому что он со своей любовью к порядку никогда не станет кидать «орел» или «решка» и не заведет слугою мальчика, готового ради одного любопытства сжульничать с самой судьбою и повернуть историю…

Игорь Андреев



См. также:
Самый удобный функционал в игровых автоматах
Преимущества онлайн-казино
Как заработать на игровых автоматах
Несколько советов по выбору интернет-казино
Как найти надежное интернет-казино
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
Для вас в нашей компании новый год 2016 в кафе москва без дополнительной оплаты.
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005