Методические материалы, статьи

Было первое лето Господне …

В марте тридцатого года эры Диоклетиана вечный Город на Тибре содрогнулся в очередной раз. Победоносный — Флавий Константин явил столичным жителям свое истинное лицо. Он уравнял мятежников-христиан в правах с коренными римлянами! Слухи о вероотступничестве Константина ходили по Риму с прошлой осени — когда новый август торжественно въехал в Город, одолев своего врага Максенция у Мульвиева моста. Тогда все римляне полагались на пророчество Сивиллы: на берегу Тибра погибнет враг Рима! Действительно, август Марк Валерий Максенций хозяйничал в Городе, как алчный и похотливый тиран. Поэтому граждане вынудили его выйти из Города на Божий суд с соперником — владыкой Галлии, Британии и Испании. Боги разрешили этот спор в пользу Константина; но, вступив в Город, избранник Судьбы отказался принести Юпитеру благодарственную жертву! Да верит ли Константин хоть во что-нибудь святое — или он обрек себя и своих подданных на безрадостную загробную жизнь в Аиде ради высшей власти на Земле?

Так рассуждали большинство римлян на 1065 году существования их обожаемого Города, упорно не желая замечать, что верховная власть в Империи давно перешла к людям, чуждым Древнему Риму на Тибре. Например, Константин до победы над Максенцием ни разу не бывал в Риме!

Все началось с Диоклетиана — точнее, с Диокла, храброго и смышленого иллирийца, командира гвардейской роты при юном императоре Нумериане. Тот внезапно умер на втором году правления. Под подозрение в убийстве попали многие придворные: от императорского тестя Апра до офицеров дворцовой стражи. Диокл первый смекнул: уцелеет тот, кто раньше прочих оправдается чужой кровью. На солдатской сходке центурион поклялся перед Солнцем на мече, что он не причастен к гибели Нумериана; затем Диокл обвинил префекта Апра в убийстве зятя — и заколол обвиняемого раньше, чем тот успел вымолвить хоть слово. Солдаты поняли: вот истинно царский поступок, вот кому по праву подобает имперский венец! Так началось двадцатилетнее правление Гая Аврелия Валерия Диоклетиана — крестьянского сына и солдата, избранного Судьбой для спасения Империи от внешних и внутренних врагов.

Понятно, что сотрудников новый август набирал по своему образу и подобию — и внимательно следил за ними во избежание новых заговоров или переворотов. Самым благополучным соратником Диоклетиана стал Флавий Констанций Хлор — отец нынешнего августа Константина, нареченный цезарем Запада: весьма символичное прозвание!

Хитрый и трезвый крестьянин Диоклетиан никогда не доверял горожанам. Он сделал своей резиденцией небольшой город Никомедию в Вифинии — к востоку от Босфора, где давным-давно началась дипломатическая карьера Гая Юлия Цезаря. Подражая примеру нового августа, Констанций Хлор поселился на северной границе своего участка Империи — в городе Августа Тревера на берегу Рейна, лицом к лицу с непокорными и ненадежными германцами. Диоклетиан вызвал его сына Константина к себе в Никомедию — для должного воспитания и как залог добрых намерений отца. Заодно Диоклетиан повелел Констанцию развестись с его женой Еленой (бывшей трактирщицей) и повторно женил его на Феодоре — дочери западного августа Максимиана.

Таким путем самовластный император пытался наладить дружбу и преемство власти в Семье Богов, составленной из двух августов (Востока и Запада) и двух цезарей — их помощников. Дружбы среди владык Империи, конечно, не получилось; но преемство власти Диоклетиан обеспечил. Отрекаясь от диадемы после двадцати лет правления, он заставил отречься и своего напарника — Максимиана. Новым августом Востока уходящий император назначил своего цезаря — грубого вояку Галерия; августом Запада был объявлен Констанций Хлор. Молодой принц Константин надеялся стать очередным цезарем Запада при своем отце; но этому помешал август Галерий, не доверявший слишком умному юноше. Цезарем Запада был назначен безликий и не опасный Валерий Север; Константин был рад уже тому, что сумел вырваться из-под присмотра Галерия и сбежать на запад — с помощью своего отставного покровителя Диоклетиана.

Много лет после этих событий взрослеющий Константин кусал себе руки от стыда: какой шанс он тогда упустил! Ума было много, и хитрости хватало; не хватило коварства и грубой жестокости. Ведь МОГ тогда Константин совершить военный переворот, по примеру Диоклетиана, у него на глазах — убив Галерия во время торжественной передачи власти новому поколению августов! Возможно, что сам Диоклетиан ожидал такого шага от своего ученика — и намеренно устроил ему экзамен на царство; но молодой человек оказался недостоин высшей власти…

Вероятно, и Галерий опасался атаки со стороны юного соперника. Он же знал о падении своей популярности в последние два года — после массовых расправ над христианами, которые не принесли желанных плодов! Гибкий умом Константин сумел почти не запятнать себя кровью мучеников-иноверцев; не оттого ли он упустил случай помазать себя на царство кровью своего недруга Галерия? Это был важный урок для будущего владыки: действуй так, чтобы ни один проситель не ушел от тебя с обидой — и чтобы ни один обиженный не ушел живым!

С тех пор прошло восемь лет; уже шесть лет, как нет в живых отца и Константин живет своим умом. Он добровольно женился на Фаусте — дочери отставного августа Максимиана. Это был удачный ход во властной игре: знатная девушка жаждала власти, но не могла получить ее ни от отца, ни от брата Максенция — только от мужа, которому она стала верной и страстной помощницей в борьбе за диадему. Одна беда: пока у супругов нет сыновей, а от первого брака у Константина остался малыш Крисп. Рано или поздно между сыном и мачехой разгорится вражда; что тогда делать владыке Константину? Лучше не думать об этом заранее: иначе совершишь необходимое зло раньше нужного срока и прослывешь злодеем…

Другая проблема — христиане, число которых в империи неуклонно растет. Отец Константина миловал их еще в бытность цезарем Запада: кто проверит дела наместника вдали от столицы? Самому Константину повезло меньше: находясь рядом с Диоклетианом и Галерием, он не раз был вынужден сам поджигать костры под осужденными христианами. Какая вопиющая бесхозяйственность: убивать добросовестных налогоплательщиков только за то, что они не хотят приносить жертвы статуям своих владык! Пусть бы лучше платили дополнительный налог — или служили на границах против варваров. Ведь христиане — хорошие солдаты: они редко поддаются панике, не бросают товарищей в бою…

Константин давно хотел официально разрешить им исповедовать их странную веру: все лучше, чем жить, не соблюдая никакой религии! Но пока был жив Галерий — бешеный гонитель христиан,— такой указ Константина развязал бы в Империи гражданскую войну. И надо же случиться такому удачному финалу: тяжело больной Галерий на смертном одре покаялся в своих прежних злодеяниях, повелел прекратить гонения на христиан! Этот дар Судьбы Константин не упустил. Христиане Запада сразу получили полное прощение и охотно идут служить в легионы Константина — в одном ряду с поклонниками Юпитера или Непобедимого Солнца. Помудревший полководец не спешит оказывать новичкам знаки особого внимания; только накануне решающей битвы с Максенцием он приказал всем своим солдатам нарисовать на щитах монограмму Христа. Авось, поможет… И помогло!

В награду за стойкость христиан Константин сделал им щедрый аванс: он отказался от публичной кровавой жертвы Юпитеру Капитолийскому в присутствии всех легионеров, чтобы не оскорбить чувства христиан. Отцы-сенаторы обиделись на императора-вольнодумца; ничего, стерпят! Невдомек им, что их мнения теперь никак не влияют на судьбы империи и религии. С восшествием Диоклетиана на трон Августа кончилась сенатская монархия в стиле Цезаря. Началась абсолютная монархия в стиле Александра Македонского — божественного царя, повинующегося лишь Судьбе.

А если так — значит, столица Империи должна сместиться в восточный, грекоязычный мир. Диоклетиан уже произвел опыт такого рода; но, кажется, он неудачно выбрал место для новой столицы. Никомедия — хорошее укрытие для недоверчивого владыки, избегающего людских толп. Напротив, Александрия на Ниле полна злоязычных, самоуверенных умников: там любой властитель будет чувствовать себя неуютно. Нужно нечто среднее: столь же выгодное географически, как Александрия, но столь же свободное от зазнавшихся горожан, как Никомедия. И желательно — с ароматом Древней Эллады… Так почему не Византий на Босфоре, с его прекрасной бухтой — Золотым Рогом, укрытым от всех ветров? Окаймляющий бухту полуостров нетрудно отгородить от европейского материка стеною — и вот вам готовая крепость, равно недоступная с моря и с суши, на стыке Понта Эвксинского с Понтом Эгейским, Европы с Азией!

Да вот беда: этот район империи Диоклетиан включил в состав Востока, и сейчас там властвует восточный август Лициний. Воевать с ним Константин еще не готов: нужно консолидировать Запад, наладить диалог с христианами, идеологически подготовить грядущую войну. А пока нужен мир двух августов, скрепленный династическим браком! Можно выдать за Лициния незамужнюю сестру Константина — Констанцию; свадьбу сыграть не в Риме, а в Медиолане — бывшей резиденции Гая Юлия Цезаря, где Флавий Константин чувствует себя, как дома. И конечно, на свадьбе должен присутствовать основатель Семьи Богов — Диоклетиан. Хватит старику отсиживаться в уютном дворце на берегу Адриатики; пусть выразит словом и делом одобрение поступков и замыслов своего подросшего ученика!

Уж теперь Константин не упустит свой шанс: он явит всей Империи лицо ее будущего хозяина и затмит собою недальновидного Лициния! Тот сдуру начал расчищать путь своему нынешнему сопернику и будущему победителю: разгромил и казнил Максимина Дайю — последнего венчанного цезаря, соперника обоих августов Востока и Запада. Пусть так будет и дальше! Пусть Лициний все глубже погружает руки в кровь своих родичей и свояков, а Константин остается чист, стоя рядом с презренным убийцей…

В последующие три года события развернутся согласно планам Константина — с одной поправкой, которая не меняет сути дела. Старый Диоклетиан не приедет на свадьбу Лициния и Констанции, не желая одобрять дела своих бывших учеников. Ведь они разрушают его замысел устойчивого престолонаследия в обновленной Империи! Но ученики не оставят учителя в покое — и старик совершит самоубийство, чтобы не стать бессильной пешкой в руках игроков столь же безжалостных, каким был он сам в молодые годы. Так неумолимая Империя пожрет своего творца и поставит двух уцелевших наследников перед выбором: кто раньше столкуется с новой христианской общиной, тот и победит в последней схватке за власть. Ясно, что победит Константин, как более гибкий умом; но какою ценой он оплатит свою победу? Императору придется по уши окунуться в догматику новой религии, чтобы лучше понять механику взаимодействия Империи и Церкви.

Много веков спустя некий циничный политик назовет религию общенародным наркотиком — наравне с опием и гашишем. Это верно в прямом смысле слова: религия нужна любому народу в пору социальных потрясений так же, как наркотик нужен тяжело раненному или больному во время хирургической операции. Христианство оказалось мощным и полезным наркотиком: оно перевело неразрешимые социальные конфликты на язык богословских споров, допускающих хотя бы формальное решение. Например, связь трех ипостасей Святой Троицы: Отца, Сына и Духа. Априори в этом множестве видно много разных структур, в равной мере естественных, то есть логически и семантически корректных. Какая из них наиболее истинна, то есть наиболее стойка и плодовита, среди реалий имперского социума?

Вероятно, та, которая уподобляет Отца — Империи, Сына — Церкви, а Духа — тому Народу (этносу — или нации). Приняв эту расшифровку основных понятий, мы обретаем простой способ интерпретации сложных богословских споров четвертого и последующих веков христианской эры. В них сталкивались два разных мировоззрения: державное и культурное. Державники считают, что государство первично, а идеология вторична: то есть Сын сотворен Отцом, устроен проще него и, конечно, не способен к обратному творению! Напротив, культурный абсолютизм утверждает равноправие (единосущность) Сына и Отца: они оба суть разновременные воплощения Святого Духа, призванные навести порядок либо в поступках людей (регулируемых через Державу), либо в их мыслях и чувствах (регулируемых через Церковь).

Первое из этих мировоззрений получило в IV веке имя Ортодоксии — или Православия; вторая точка зрения была названа «Арианством» в честь ее главного пропагандиста — пресвитера Ария из Александрии. Обе церковные идеологии столкнулись на Первом Вселенском соборе Христовой церкви в Никее в 325 году н.э. — через год после того, как император Константин сокрушил своего последнего соперника Лициния и решил навести в буйной церкви христиан порядок, удобный для работы имперских учреждений.

Понятно, что державник Константин не симпатизировал точке зрения Ария: Сын не равен, но лишь подобен Отцу. Столь же понятно, что большинство активных церковников приняли более сложную точку зрения: Сын равен Отцу, то есть Церковь равноправна с Империей! Оплотом Православия на два века сделалась Александрия Египетская, не желавшая уступать культурное первенство новому центру власти — Константинополю.

Сам август активно участвовал в работе Вселенского собора в ранге «внешнего епископа» Церкви, то есть главного представителя верующих в Христа мирян. Действительно, император твердо поверил в силу Христа Пантократора после своей победы на Мульвиевом мосту, но не желал отдавать явного предпочтения ни более понятному для него арианству, ни более популярному среди церковников православию. В итоге равноапостольный автократор Константин принял крещение лишь за три дня до смерти — из рук арианского священника Евсевия.

Напротив, последователи Ария (умершего в один год с Константином, но в ссылке), потерпев неудачу в имперских рамках, постарались выйти за эти рамки. Священники-ариане первыми перешагнули Дунай и начали проповедь христианства среди независимых от империи варваров — готов. Так вечный диалог Империи с Церковью (то есть Отца с Сыном) распространился на всю Западную ойкумену.

В последующие века эта «диаспора Святого Духа» составит активное большинство в западной половине империи.

Что помешало современникам и коллегам цезаря Константина сыграть подобную роль в истории Ирана, Индии или Китая? Незаурядных и долговечных правителей хватало везде. В Иране правил шах-ан-шах Шапур II, в Индии — махараджа-дхи-раджа Чандрагупта I. В Северном Китае соперничали два варварских царя: Лю Юань из племени хуннов и Муюн Хой из племени сяньби; коренная китайская династия Цзинь отступила перед варварами на юг — за реку Янцзы, в бывшее царство У. Военных успехов и неудач у восточных и западных имперцев было поровну; но культурная революция произошла в IV веке новой эры только на Западе. Почему так?

Легко заметить, что во всех восточных державах рубеж III-IV веков отмечен бурными вспышками. Немало бед выпадает на долю армян: они, армяне, демонстративно приняли христианство (как раз в эпоху гонений Диоклетиана!) — лишь бы избежать персидской веры, подчеркнуть свою культурную автономию. Армянский князь Васак Мамиконян примет мученическую смерть за исповедание христианства.

Еще выше накал страстей в Дальневосточной ойкумене. Здесь вековая засуха вынудила множество разноплеменных степняков переселиться на китайские земли. В этой непривычной среде доблестные хунны пытаются возродить свое племенное государство в новом китайском обличии — благо, их князья издавна женились на принцессах имперского дома Хань, так что нынешние «небесные владыки» — шаньюи с гордостью носят фамилию исчезнувшей династии: Лю.

Тогда же хунны захватили древнюю столицу Поднебесной державы — Чанъань. Последний представитель правящей династии Цзинь был взят в плен и вскоре умер. Но вскоре Судьба покарала победителей.

Один из способных министров нового хуннского правительства, китаец Цзинь Чжун, вдруг ощутил в себе патриотический жар и решил отомстить диким захватчикам своей родины. Последовали военный переворот и массовая резня. Кто мог выйти победителем из такого геноцида? Не хунны и не китайцы, а пограничный сброд, который кочевники именуют словом кул — то есть люди, готовые подчиняться иноплеменникам.

Их выборный вождь Ши Лэ дослужился до генеральского чина в войсках хуннов, а после истребления их правящего рода Лю — убил «изменника» Цзинь Чжуна и восстановил оскверненную китайцами могилу Лю Юаня. Это — прямая заявка на верховную власть над Северным Китаем: чем безродный узурпатор Ши Лэ хуже или лучше такого же узурпатора Диоклетиана? Проблему престолонаследия Ши Лэ решил в том же духе: он завещал власть своему побратиму Ши Ху в надежде, что тот сумеет основать прочную династию — вроде Цзинь или даже Хань. Но тиран Ши Ху более похож на свирепого Галерия, чем на умеренного Константина: против него постоянно возникают заговоры, он казнит заговорщиков и покровительствует буддийской проповеди монаха-ясновидца Будда Жанга…

Мотивы тирана ясны: буддизм не связан с традиционным мировоззрением китайцев, и кто примет его за идеал, тот морально готов сотрудничать с самозванной властью кулов. Чем это решение Ши Ху хуже Миланского эдикта Константина о терпимости к христианам? Только христианская проповедь в Средиземноморье звучит уже 250 лет, она укоренилась в умах сотен тысяч бывших эллинистов. Через 200 лет сходные условия для буддизма сложатся и в Поднебесной ойкумене. Тогда учение Будды станет государственной религией нескольких варварских царств и даже одной империи — Тоба Вэй.

Но пока буддизм не пустил корней даже в варварской периферии Китая. Оттого тиран Ши Ху не решается следовать примеру тирана Константина до конца, а его китайский приемыш Жань Мин мечтает повторить подвиг своего соплеменника Цзинь Чжуна, то есть перебить второе поколение наглых варваров, хозяйничающих в Поднебесной. Этот отчаянный план воплотится в 350 году: вокруг мятежника Жань Мина соберется множество китайских патриотов или уголовников. Но перебьют они только тех варваров, которые давно вошли в Поднебесную и успели утратить племенную спайку своих дедов…

Напротив — варвары, оставшиеся за пределами Китая, хранят племенное единство. Их боеспособность превосходит силу сколь угодно многочисленных китайских ополчений. Не диво, что мстителем за истребленных хуннов Лю Юаня и кулов Ши Лэ окажется царь сяньби Муюн Цзюнь — наследник героя Муюн Хоя, переселившегося со своим народом из совершенно высохшей Степи в чуть усохшее Приамурье. В IV веке земли будущей Маньчжурии идеально подходят для кочевого скотоводства; оттого держава сяньбийского рода Муюн на новом месте быстро достигла мощи и славы древних степных хуннов.

Ясно, чем это закончится: династия Муюнов объединит Северный Китай в новом царстве Янь, которое в свою очередь двинется по гибельному пути, пройденному хуннами и кулами. Не обретя своей мировой религии, во всех случаях пришельцы (будь они беглецы или завоеватели) теряют свой привычный образ жизни и власти, не обретая взамен удачных стереотипов имперского поведения.

В интеллектуальной сфере Дальнего Востока давно властвует единственный Отец — Империя. Но пока не видно Сына — Церкви, способной объединить внешние этносы в имперский суперэтнос, расширяя зону Святого Духа Дальневосточной цивилизации. Подобно персам, китайцы чтут свою Родину, как святыню, но отказывают всем чужакам в таком праве, пока те не докажут свою цивилизованность знанием китайской грамоты и обычаев. Насколько проще европейскому варвару влиться в состав имперского суперэтноса! Достаточно освоить разговорную латынь и принести клятву легионным орлам (позднее — легионной хоругви), доказав верность клятве в ближайших боях. По этой причине Римская империя возродилась (или переродилась) после кризиса III века — тогда как империя Хань распалась непоправимо и не обретет достойных преемниц в течение трех столетий.

И уж совсем странной оказалась участь имперской идеи в Индии. Можно было ожидать здесь воплощения той же державно-религиозной схемы, что и в Средиземноморье. Ведь учение Будды распостранилось здесь за пять веков до Христа; империя Маурья возникла одновременно с державной Республикой римлян, а буддийская Церковь вступила в союз со своей Империей в пору Римско-Пунических войн. Жить бы да поживать им многие века в плодотворном симбиозе! Но не вышло: держава Маурья распалась, прожив лишь полтораста лет».

Сначала у власти оказались грекоязычные правители среднеазиатской Бактрии; затем их одолели пришельцы с востока — Кушаны, которых в Китае называют Да Юэ-чжи. В Индии началась национальная реакция против «варваров», и новые цари — Гупты — возрождают древнее многобожие — индуизм. Боги Брахма, Вишну и Шива близки и понятны всем индийцам, включая буддистов; но они чужды большинству соседних с Индией народов и не обладают (в отличие от Будды или Христа) интернациональной харизмой.

Так Индия перестает быть главным культурным донором для народов Средней Азии; буддизм продолжает шествие по Евразии, но лишь за пределами родного субконтинента. Впрочем, и христианство торжествует за пределами породившей его Иудеи!

Таков новый Христианский мир: он вытесняет собою Олимпийский мир эллинов так же закономерно, как девять веков назад Греческий мир заполнял собою Средиземноморскую ойкумену. Сходным образом Буддийский мир заполняет собою восточную половину Евразии — с большим или меньшим успехом. А там, где не сумели укорениться ни та, ни другая мировая религия, там остаются лакуны для новых вероучений, которые невозможно угадать заранее. До рождения Ислама остается три столетия…

Сергей Смирнов



См. также:
Получить микрозайм с сервисом ZaimOnline-Ru – легко!
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005