Методические материалы, статьи

Мышление эпохой и семьей

Если немолодой, но активно работающий ученый находит время и силы для написания «Семейной хроники», то за этим стоят серьезные, экзистенциально важные мотивы. Тоненькая книжечка с таким названием написана известным социологом, родоначальником отечественной урбанистики О. Яницким.

Жанр этот у нас не самый распространенный, не то что мемуары. Там близкие автора предстают перед читателем в его — авторском — восприятии некоторым объективным условием или фоном разворачивания его личности. Перед нами же именно семейная хроника, в которой собственная судьба автора — лишь элемент истории большой семьи. Автор называет предмет своего повествования «российский семейный клан» и четко обозначает хронологические границы — 1852-2002 гг. Хроника выстраивается на основаниях семейных преданий, воспоминаний старших и большого семейного архива, в котором сотни писем, документы, записи расходов на домашнее хозяйство, семейные фотографии.

О.Н. Яницкий. Семейная хроника (1852-2002). М.: LVS, 2002

Дед автора — военный врач Федор Феодосьевич Яницкий — родился в семье украинского сельского священника. Прослужил сорок лет военным врачом, генералом медицинской службы и начальником санитарной части армий Юго-Западного фронта был уволен в 1916 году в отставку. Бабушка — Елизавета Львовна Яницкая — земский врач, одна из первых в Российской империи женщин получила диплом врача. Поколение деда взято автором за точку отсчета, их жизнь — эмоциональное и смысловое ядро хроники. Старшие в преклонном возрасте встретили 1917 год с тяжелым сердцем, приняв новую реальность как неизбежность.

Второе поколение: отец, мать, тетка — переживает Гражданскую войну и принимает сторону новой власти. Их активная жизнь разворачивалась в межвоенную эпоху, захватила Отечественную войну и первые послевоенные десятилетия. В этом поколении род Яницких пересекается с родом Шмидтов. Тетка автора, Вера Федоровна Яницкая, вышла замуж за Отто Юльевича Шмидта — будущего ученого, полярного исследователя и организатора советской науки.

Жизнь третьего поколения — поколения автора — начинается в двадцатые-тридцатые годы и разворачивается по преимуществу в Москве. Это более или менее знакомая нам среда советской интеллигенции, маркируемая понятием «шестидесятники». Сейчас растут внуки Олега Николаевича.

Историческая наука тянется к истории одного человека, рода, семьи, чтобы наполнить объективные процессы личностными смыслами. В прежние времена тому служили по преимуществу художественная литература и кинематограф. Однако читатель хочет не только удивляться, радоваться, переживать, но и верить реконструкциям, основанным, как у Яницкого, на подлинных документах, свидетельствах, воспоминаниях.

Все мы — участники последних актов драмы распада традиционной большой семьи. Начавшись где-то в середине XIX века, она завершилась уже в коренной России, а сейчас перемалывает народы Северного Кавказа, Сибири, Дальнего Востока. Такова неотвратимая логика модернизации. Бессмысленно спрашивать, хорошо это или плохо, смешно пытаться что-то реставрировать. Проблема в другом — в новом механизме трансляции экзистенциального и личностного культурного опыта от поколения к поколению.

Человек, живущий в эпоху модернизации, попадает в такую коллизию: мир, в который пришел я, разительно отличается от мира, в который пришли мои внуки. Это отличия системные и настолько значительные, что без специальных усилий, без образного художественного слова, без апелляций к живому человеческому чувству я не смогу объяснить, показать важные для меня фрагменты опыта и собственного мировидения. Без серьезного личностного напряжения ни я сам, ни логика моей жизни, ни мое поколение, ни страна, в которой я прожил свою жизнь, не постижимы для моих внуков. И поскольку я не писатель и не кинорежиссер, большая часть моего внутреннего опыта уйдет вместе со мною.

Но ключевые фрагменты опыта человек стремится передать своим потомкам.

Никто не знает, как обойдутся потомки с тем самым главным, что собирались мы сказать своим детям: положат в дальний угол книжного шкафа, отнесут на чердак, снесут в утиль. Это уже не наша ответственность. Нет, отчасти и наша. Отношение к идейному и человеческому наследию родителей задается их человеческим и интеллектуальным масштабом, той мерой усилий, которые они отдали духовным контактам с детьми. Тем не менее мы не властны в этом выборе наших детей и внуков. Но предоставить им возможность такого выбора — в наших руках. Наивно ожидать, что они станут петь песни нашего поколения. Достаточно будет того, чтобы они узнавали их и слушали, не морщась брезгливо. Что бы от того, над чем мы смеялись и плакали, к ним протягивалась ниточка живого человеческого чувства. Как мне представляется, исходный импульс к написанию «Семейной хроники» Олега Яницкого лежит именно здесь.

Постепенно читатель входит в ткань утраченного сегодня родового. Это заботы, заботы и еще раз заботы о ближних, которые только и делают человека человеком. Старших заботят проблемы детей, племянников, внуков, их рост и человеческое становление. Существенно — заботы не исчерпываются здоровьем или достатком. С близкими обсуждаются культурные проблемы и духовные горизонты. Из писем открывается одна истина: старшие наделены безусловным нравственным авторитетом. Их не только любят или боятся, но уважают.

Нам, живущим в мире сплошной телефонизации и Интернета, остается читать письма людей, живших в эпоху письма. Читать, постигая прелесть этого ушедшего жанра письменной культуры. Персонажи «Семейной хроники» мыслят письмами, владеют формой, чувствуют особую эстетику письма. За выдержками встают культура диалога и вкус к диалогу. Перед нами зафиксированные на бумаге размышления вслух, обращенные к близкому человеку. Это не статьи, не публицистика, не проповедь с их усредненностью и риторическими приемами. Это письма к близким. «Твои взгляды, высказанные в письме на войну и мир, я одобряю, они исходят от чисто детской души и не могут быть иными! Этих святых чувств я не могу не уважать, как и все вообще мужчины. Но когда ты больше немного поживешь, созреешь больше умственно и душевно и будешь смотреть на великие исторические события в связи с прошлым каждого народа и его историческими задачами на будущее… если все это примешь в соображение, углубишься, вдумаешься, тогда и поймешь, что войны между народами неизбежны, не предотвратимы, ибо «мир во зле лежит» — как сказано в священном писании…»

Нам открываются семейные праздники, семейные радости, утраченные сегодня модели жизни, присущие большой семье. Хроника показывает: существовала непростая проблема постоянной интеграции большой семьи. Улаживались внутрисемейные конфликты, решался вопрос — кого с кем можно сводить за одним столом, с кем сажать рядом, как снимать возникшее напряжение. Мы видим, что помимо очевидной для нас роли старшего мужчины существовала не менее значимая и не менее сложная роль — старшей в роде женщины. Она держала целостность рода в поле своего внимания, помнила обо всех и напоминала каждому о целом. В бессчетных письмах близким создавала семейную летопись. Собирала, сглаживала шероховатости, помогала, кому могла, призывала тех, кто был ближе, подключиться к заботам родного человека.

Хроника раскрывает простую истину: принадлежность к большой семье налагает на человека массу забот и безусловных нравственных обязанностей. Среди них — выхаживание стариков, больных и беспомощных. Помощь одиноким, обездоленным, тем, кому явно труднее, чем тебе. Большая семья — это большой труд и постоянное подвижничество. Но зато член традиционной семьи несет в себе неведомый современному горожанину покой, поскольку он — часть превышающего его индивидуальность родового целого, с отблеском восходящего едва ли не к неолиту родового быта. Это целое онтологизирует человека. Любые невзгоды и превратности личной судьбы растворяются в массиве большой семьи. Не дай бог, случись любое несчастье — твои дети будут воспитаны, получат профессию, создадут свою семью.

Каждый из нас — я говорю о тех, кому пора уже задуматься о закате жизни и довелось застать другие нравы, — в той или иной мере осознает, что добрые чувства наших близких — материя тонкая и деликатная. Ее не следует подвергать чересчур сильным испытаниям. Немощь, тяжелая и неизлечимая болезнь создают неразрешимый конфликт. Нет, скорее всего нас не отвезут тотчас в богадельню, но усталость и раздражение очень скоро похоронят прошлые привязанности, и наш конец станет для близких избавлением. Сегодня помощь немощным старикам — тягостная обязанность, которую пока еще берут на себя сохраняющие традиционные этические рефлексы зрелые женщины. Что будет через десяток лет, когда традиция эта пресечется, я не знаю. Вернее, мне не хочется об этом думать.

Яницкий пишет семейную хронику российской интеллигенции — внутренне противоречивое, а потому неустойчивое явление, срок жизни которого ограничен.

Большая семья в чистом виде — феномен доличностной культуры. В традиционном обществе, в дописьменной культуре нет личности и нет семейной памяти в том смысле, который присущ интеллигентскому сознанию. Здесь горизонт семейного прошлого не глубже деда и бабки, а общеисторический фиксирует мифологизированные рубежи типа — «турецкая война», «германская», «гражданская». Ощущение исторического времени отсутствует; его замещает магическое переживание вечного круговращения в цепи рождений и смертей. Интеллигент же принадлежит миру автономной личности и пребывает в пространстве линейно развернутого исторического сознания. Интеллигент — не только продукт модернизации, но и фермент модернизационных процессов. Наращивание личностного начала с необходимостью ведет к распаду традиционной семьи.

Но на начальном этапе формирования интеллигенции есть период гармонического равновесия традиции и личностного начала, момент неустойчивого единства: два, максимум три поколения, его и фиксирует Олег Николаевич.

Близкие сюжеты занимали Юрия Трифонова. Он видел мир через историю большой семьи. Судьбы и эпохи принципиально совпадают. Различаются жанры. Трифонов создает талантливую прозу. Яницкий — личностное высказывание, в котором объективирующее научное и субъективное человеческое переплетаются.

Очевидно, мое детство было похоже на описанное Яницким: детали вызывали знакомые образы, те тянули за собой новые детали. Я ловил себя на том, что чтение «Семейной хроники» включало услышанные мною в детстве рецепты бабушкиных куличей (куличи бывали двух видов — на пятидесяти желтках и на ста желтках), разговоры теток о домашних спектаклях и шарадах. Перечисляя обязательные элементы «обстановки» большой семьи из писем Елизаветы Львовны, автор упоминает развешиваемые по стенам портреты — Гоголь, Короленко, Шевченко, Достоевский… Два портрета из этого списка — Шевченко и Гоголя — я хорошо помню, с ними прошли детство и юность. Они сгинули в бесчисленных переездах последних десятилетий.

Еще одна «зарубка» — библиотека как основной элемент обстановки. Я вспоминаю комнату в коммуналке моего детства. Бельэтаж, два огромных окна, случайные разностильные предметы, по большей части модерн. Огромный обеденный стол, какая-то ширма, которой отгораживали мою кровать, и смысловой центр комнаты — книжные шкафы: южаковская энциклопедия, книжки Academia, мемуары. Книги — это среда, в которой растет ребенок. Как это транслировалось, откуда пришло убеждение в том, что книжный шкаф — главное место в доме, я по сей день не знаю.

Узнаваемое, соотносимое с собственными семейными преданиями позволяет говорить о типическом. Автор пишет о родне со стороны бабушки — народовольцах Раисе Львовне и Александре Васильевиче Прибылевых, осужденных по «процессу 17-ти» в 1883 году, и племяннике бабушки Владимире Осиповиче Лихтеншадте, уже эсере-максималисте, осужденном в 1906 году за участие в подготовке теракта. Террористы и ниспровергатели существующего порядка были и в моей семье, но шли на одно поколение раньше. Мой дед также разрешал своим детям общаться с соседскими мальчишками сомнительной репутации. Со слов близких: спустя десятилетия соседский мальчишка, превратившийся в сотрудника грозного ведомства, пересекся с нашей семьей, причем сохранил некую привязанность к моему дяде — единственному ребенку из «чистой» семьи, который играл с ним в том, сгинувшем навсегда прошлом.

Иногда читателя поражают яркие детали. Вот строчки из письма, написанного в августе 1914-го: «Россия должна победить, чего бы это не стоило. Даже Шлиссельбургские заключенные просятся в бой, просят послать их на передовые позиции, в разведку, на смерть». Вспоминается, что Первая мировая была встречена патриотическими манифестациями «публики», а в Петербурге толпа манифестантов на радостях сожгла германское посольство. А вот еще: шестнадцатилетняя девушка Вера Яницкая потрясена казнью террориста Ивана Каляева (1905 г.), называет его «честным борцом за идею» и добавляет: «Когда-нибудь мы отомстим и за тебя и за всех погибших… Скоро придет возмездие!» Относительно возмездия Вера не ошиблась. Сталкиваясь с такими свидетельствами, снова и снова убеждаешься в неизбежности исторических судеб России.

Сегодня происходит нечто большее, чем очередная смена поколений. В прошлое уходит интеллигентская традиция. Крестьянская семья кончилась в 70- 80-е годах ХХ века. Писатели-деревенщики величественно и возвышенно пропели ей «Вечную память». Российская интеллигенция (в тех социокультурных характеристиках, которые задавали этот феномен) на наших глазах завершает свою историю. Шестидесятники прошлого века – последнее «чистое», беспримесное поколение интеллигенции. На смену ей приходит нечто иное, чему еще не даны имена. Обращаясь к старомодной фразеологии, новых людей можно назвать «буржуазными интеллектуалами».

Интеллигенция была неотделима от традиционного общества, переживающего модернизацию. Она вырастала из нищающего дворянства и средних слоев города, вбирала в себя жителя черты оседлости, прибалта, поляка, русского немца. Это был внутренне противоречивый феномен: личностный и одновременно глубоко традиционный. Склонный к ниспровержению, но бережно сохранявший традицию. Приобщенный к индивидуалистической культуре Запада, но ценностно ориентированный на доиндивидуальный традиционный космос простого народа. Чуждый барственности, что отличало ее от худших представителей дворянства.

Это не общетеоретические построения, а скорее наблюдения. Я говорю об истории моей семьи, которая когда-то тоже была большой семьей. О круге близких людей, родителей которых лет 70 назад называли «бывшими». Олег Яницкий рожден в этой традиции. Он не может не сознавать ее исчерпания. Но некогда эта традиция оформляла мир, давала силу жить, несла смысл человеческого существования. Книга Яницкого — об этом.

Игорь Яковенко



См. также:
Ответы к учебнику математики за 5 класс автора Виленкин
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное
Уничтожение клопов Это связано с особенностью жизнедеятельности насекомых. Личинки клопов могут вылупливаться из яиц на протяжении 30-40 дней, в течении которых препарат будет отлично работать на поверхностях и защищать помещение. ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ на то, что борьба с клопами при помощи средств купленных в магазине или на рынке может вызвать привыкание у насекомых.

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005