Методические материалы, статьи

Остров бабочек. Новелла Матвеева

Люди и Логос

«Если Окуджава — благодатный дождь, то Новелла Матвеева — удивительный остров», говорил Зиновий Паперный. Будучи физически разными, мы, живущие, связаны в невидимое целое бесплотными представлениями друг о друге. Кто-то скажет: это далеко от реальности. Осип Мандельштам думал иначе.

У меня на полке рукопись книги «Люди, наука, логос», законченной 10 лет назад. Фрагменты, переработанные для журнала, стали серией публикаций. Одна, про науку напрокат или метафорические игры в научную истину, была напечатана в декабрьском номере прошлого года. Это вторая. Еще две появятся в ближайших номерах.

Эфемерность или реальность?

В статье «О природе слова» (1922) Мандельштам писал: «Представления можно рассматривать не только как объективную данность сознания, но и как органы человека, совершенно так же точно, как печень, сердце».

В поле представлений других о себе каждый создает свое поле представлений о других. Думаю о человеке, связываю с его именем что-то важное для меня, значит даю ему жизнь в себе и тем создаю еще одну его жизнь, другую, чем та, что принадлежит только ему. Дело, разумеется, не во мне. Все, кто знают человека или слышали о нем, поступают так же помимо воли. Соавторов другой жизни может быть много.

Две жизни

Первая жизнь дана изначально. Вторая созидается вместе с другими. С рождения (или раньше) обе соседствуют. Потом остается только вторая. По продолжительности и наполненности она зависит от земных деяний. От того, как в них проявились свободная воля, совесть, сердце, разум. Но не только. Зависит она и от всех, кто знает человека, прямо или косвенно соотносится с ним.

Ненужное тело предают земле. Или сжигают. Или, как в Тибете, отдают хищникам. Оно становится водой, воздухом, травой, пеплом, кладбищенским кустом, спеленутой мумией. Заимствованные на время атомы и молекулы, поддерживающие дух, способны, отслужив, испытывать удивительные, но вполне умопостижимые превращения.

Более удивительна и трудно постижима судьба эйдосов, рожденных душой. Что с ними происходит после смерти? Во все времена это волновало бодрствующий дух, обжигая сознание леденящим ветром представлений о судьбе за гранью рубежа.

Миллиарды задумываются о второй жизни лишь в связи с репутацией перед Богом, совестью, близкими, друзьями, знакомыми, чиновниками, властью. Или не задумываются. Приведись оценить продолжительность второй жизни, я бы сказал, она у многих очень короткая. Возьмем состояние кладбищ. Но стоп. А язык? Он свидетельство усилий миллионов, миллиардов людей, живших задолго до нас. Они не писали книг, стихов, просто говорили. Это сейчас язык такой, каким его знаем мы. Но он же не был, а стал таким. Жившие, пользуясь им, пересоздавали его — для вас, меня, тех, кто будет после. В нем память о людях.

Имена исчезают, но не всегда. «Нет, весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит».

Стад охранитель

Однажды мы шли с друзьями по Москве. С нами темнокожая американка, красивая, как пальма. Крупная, стройная, пластичная. Руки ее при ходьбе двигались в немыслимой гармонии с телом, головой, ногами. Хотелось смотреть и смотреть, целый спектакль. Под северным солнцем так не бывает. Шли по площади Пушкина. Она взглянула на памятник и остановилась.

- Он черный?

- Да.

- Почему он здесь?

Мы объяснили: русский поэт, предки из Африки, убит на дуэли.

- Потому что черный?

Да нет, говорим, странная история, царь его недолюбливал…

- Потому что он черный?

Да нет, опять говорим, была задета честь жены, ему пришлось драться, его убили.

- Она была черная?…

Зная о черных по себе, американка была удивлена, что в России трагическую судьбу здешнего поэта, ее соплеменника, с цветом кожи никак не связывают. Но Пушкина она не знала. А в России персонажей с таким именем в течение двух столетий было примерно столько, сколько здесь за это время родилось людей.

Многие думают, что Пушкин один. Жил, писал стихи, погиб на дуэли, мы о нем помним.

Конечно, это не так, причем с очевидностью. Что помнят, говорят, пишут о нем, в школе изучают, сами учатся, других учат, — все правда. Но при этом Пушкиных многие десятки, а на круг и сотни миллионов. Это реальность. Остальное такая же реальность или материальные свидетельства.

Книгой «Пушкин в жизни» Вересаев позаботился, чтобы последующие поколения помнили, что Пушкиных и при жизни поэта было много. Он был окружен толпами персонажей, носивших его имя.

А сейчас Пушкиных не счесть. Это народ. Представители его по имени неразличимы. Все, как один, Пушкины Александры Сергеевичи. В Логосе они образуют государство с двухсотлетней историей, имя которого — Пушкин. В государстве парламент, законы, конституция, священные книги, служители культа. Периодические реформы сопровождаются интригами. Политика вступает в конфликт с культурой. Возникают диссиденты и расправы с ними власть предержащих. Поднимаются восстания. Доходит до гражданских войн. Ежегодно в июне тысячи Пушкиных собираются в Михайловском, чтобы почтить память поэта-патриарха. Другие Пушкины предпочитают Москву или Санкт-Петербург, бывший Ленинград, бывший Санкт-Петербург. Пушкинисты и пушкиноведы собираются на научные конференции. Люди живут, рожают детей, умирают. Детей, всех до одного, зовут Пушкин. Они тоже живут и умирают, рожают детей. У них своя вторая жизнь, как у персонажей с именем Пушкин, созданных Вересаевым, или у персонажей с тем же именем в анекдотах Даниила Хармса. Делаясь то, как пишет Пригов, «богом плодородья», то «стад охранителем», то «народов отцом», Пушкин продолжает оставаться тем, кем его любят и воссоздают в своей душе люди, дающие ему столь богатую событиями и долгую вторую жизнь, люди, которым несть числа. Судьба по-своему завидная. Душа прах давно пережила — таким вот способом.

Мухомор

Всякий, поселяясь в сознании другого обликом, словом, поступком, отражением в текстах или услышанных от кого-то словах, становится персонажем. Люди живут, а рядом с ними, иногда далеко, живут их двойники, рожденные в союзе с другими людьми, не менее реальные, чем они сами. Возьмите человека по имени Ленин. Это про него, видимо, Даниил Хармс говорил: «Жил один рыжий человек, но волос у него не было, поэтому рыжим его называли условно». Сергей Курёхин считал его мухомором, а пионеры над его трупом на Красной площади до сих пор галстуки повязывают и клянутся быть всегда готовыми, к чему скажут. Персонажи «отслаиваются» от человека и, наделенные атрибутами прототипа, ведут свою жизнь. В конце концов их может стать так много, словно это особое племя. Как все дети, они могут быть похожи или не похожи на своих родителей — того, чье имя номинально носят, и того, в чьей душе возникли и живут.

Владимир

В июле 1980 года на похороны Владимира Высоцкого пришли толпы людей. Сотни тысяч. Запрудили площадь, стояли на крышах остановленных троллейбусов. В каждом — образ человека с хриплым голосом, невысокого роста, который писал и пел песни, как ни до, ни после не смог и не сможет делать никто. Он лежал на старой сцене театра, усыпанный цветами. А сотни тысяч рожденных им персонажей, похожих и не похожих на него, проходили мимо длинной вереницей, чтобы последний раз увидеть того, кто каждому из них дал имя Владимир Высоцкий. Когда с 1981 по 1985 я в роли пожарника дежурил на входе-выходе Театра на Таганке, днями, вечерами и ночами эти персонажи стучались в театр. Я им двери открывал, говорил с ними. Большинство были гении. Встречались идиоты. Меньше всего было тех, кто делал свое дело предельно просто, не врал себе и другим. Кто скажет, что из них одни более реальны? Пережившая прах душа певца пошла новым для нее путем, вот и все.

Армии и полководцы

При жизни человек сохраняет власть над двойниками-персонажами. Бывает любопытно смотреть, как писатели, актеры, художники, поэты, политические деятели превращаются в полководцев над армиями своих персонажей. Кого продвигают по службе, кого оттесняют, ссылают, предают анафеме. Одним роль фаворитов, другим — отверженных. Случаи, когда это делается красиво, редки, чаще все прозаично и скучно.

Мотивы понятны. Мало ли чего натворят эти бездельники, если ими не заниматься? Клевета — тоже персонажи. С ними приходится соотноситься, иначе какое она имела бы значение? Давший имя сонму бесплотных существ имеет право и на власть над ними. Да, но власть не безусловна. Соавторы тоже творцы, у них тоже власть. Сотканные из представлений эфемерные существа не обязаны походить на материальный прототип. Даже на элементарно приличного человека, каким по слабости или иным непредосудительным причинам каждый хотел бы выглядеть в глазах других.

Не позавидуешь, когда огромная армия двойников перестает обращать внимание на прародителя и делается агрессивной. Легко потерять голову. Тогда люди часто действуют как теряющие власть диктаторы, исключения редки. Рано или поздно человек уходит из этого мира, а персонажи с его именем получают независимость и начинают новую жизнь — долгую, короткую, бедную событиями или богатую, как получается.

Пожарник

У меня, как у всех, свои персонажи. Они ходят по миру под моим именем, кто-то жив, кого-то уже нет. Близкие друзья, дальние знакомые, те, о ком помню и о ком забыл. Есть такие, с которыми не связывает ничто, кроме имени. Есть приличные люди и мерзавцы. Есть даже гении, воры и стукачи. Бывает, встречаясь, испытываю чувство, что не знаком.

Многие живут сами по себе, со мной никаких отношений. Но есть Сергеи Чесноковы, которые уверены, что они — это я. Персонаж Марселя Марсо надел однажды маску, та приросла на всю жизнь. Когда маску надевает человеку его персонаж, другой случай. Распространенная манера. Если откровенная агрессия, проще. Если добрые побуждения, сложнее. Снять, выбросить маску, значит создать проблему, которой для другого обычно нет. Люди не думают, что совершают насилие. Для них это неожиданность, часто обидная. Тогда приходится терпеть или даже поддерживать маски социолога, осветителя, пожарника, кандидата химических наук, барда, профессора, гитариста, физика, логика, математика, а то и, самое неприятное, субъекта, который ищет себя и не может найти. Почти все — маски профессий. Когда говоришь, что профессия одна — жизнь, не верят.

Альтернатива — частичность в общении или одиночество. То и другое не люблю. Отчасти отсюда этот текст. Не посягая на самостоятельность моих персонажей, он, может, в чем-то упростит мое с ними общение. Пока ведь я их прототип, не наоборот. Пусть, уж если носят мое имя, по возможности знают и ценят тех, кого знаю и ценю я. Вот некоторые из них: Александр Галич, Новелла Матвеева, Светлана Богатырь, Михаил Шварцман, Лев Рубинштейн, Дмитрий Пригов, Отар Иоселиани, Дмитрий Лион, Эрик Булатов, Юрий Любимов, Булат Окуджава.

Все состоявшиеся артисты. У каждого прочное имя, многочисленное племя разбросанных по свету одноименных персонажей. Собрать вместе, получится огромная разноликая толпа. В ней затеряны те, кто обязан своим рождением также и мне.

Факт существования соавторов в их создании для меня жизненно важен. Галич, Шварцман, Лион, Окуджава ушли. Богатырь, Булатов во Франции. С Иоселиани лично не знаком, он тоже во Франции. Это не меняет сути. Каждый помог мне оформить часть меня, не думая о том, ничего не требуя взамен, делая свое дело. Ничего удивительного в моей благодарности им нет.

Слова о них — тоже маски. Надеюсь, не обременительные. На лидерство среди себе подобных они не претендуют. Сказанное остается сказанным мной, не более. О Галиче, Окуджаве было в «Знание — сила», 2003, №8. Здесь о Новелле Матвеевой. В следующих номерах, если получится, о Пригове, Рубинштейне, Иоселиани.

После выступления. Фото В. Россинского

Остров бабочек. Новелла Матвеева

Набегают волны синие
Зеленые, нет синие…
Как хамелеонов миллионы
Цвет меняя на ветру.

Я видел эти волны, как они набегали, меняли свой цвет. Я слышал их удивительные мелодии. Вместе со мной слышали их миллионы людей, слышали и слушали с огромным вниманием. У них было имя: песни Новеллы Матвеевой. Было и есть. Ее тоненький голосок на серебряных подковках, вправленных в звуки гитары, пролетел, прошелестел легким и теплым ветром над затурканной, зачумленной эпохой.

Убежден, самый верный ключ к пониманию той эпохи — состояние языка. Не экономика, не политика — язык. Согласен с Приговым: «Нет, Сталин тоже ведь не случай/ Не сам себе придумал жить/ Не сам себе народ придумал/ Не сам придумал эту смерть/ Но сам себе придумал сметь/ Там, где другой бы просто умер/ чем жить».

Утренний рис

Когда «оттепель» конца 50-х прекратилась, для меня, как и многих, тексты окружавшей культуры были непригодны для личного употребления. Собрания сочинений Шекспира, Лескова, Чехова, Достоевского не могли заменить прямую речь. Она зазвучала голосом Новеллы Николаевны. Он поразил параллельностью бытия, я доверял ему. В этом была всем известная вечная магия. Артистическое поле действия во все времена безгранично, в нем всем есть место. Суть в первичности, но попробуй ее достичь. Матвеева с детства от нее не уходила, никогда не изменяла ей. В ее душе торговец чучелами птиц был навсегда отослан за горизонт. Вот почему я реагировал на звуки ее голоса, как кобра на дудку факира. А так все просто: «Не играй с носорогом в домино/ И не кушай толченое стекло/ Ты втолкуй нам, что черное черно/, Растолкуй нам, что белое бело».

Оформляя себя, она всем дарила свои слова. Принимая их за свои, я мог дальше сам, с гитарой в руках, общаться с людьми, создавать вокруг жилое пространство, дом, которого не было. «Нас ласточка петь научила/ И полно о том толковать», отвечала она тем, кто поднимался на цыпочки, выставляя иконой заданные нормы культуры, прикрывая ими свое бессилие и анемичность, или утверждал замкнутую изысканность, сакральную отрешенность. Так в конце XVII века японский поэт Мацуо Басё ученику, написавшему: «Я — светлячок полуночный/ Мне слаще всего полынь/ У хижины одинокой», ответил: «А я — человек простой/ Только вьюнок расцветает/ Ем свой утренний рис» (перевод Веры Марковой).

В пределах избранного амплуа Новелла Николаевна непререкаемо, неуклонно, всегда, сколько помню (с тех пор, как услышал ее песни, а потом, году в шестьдесят пятом, и познакомился с ней), делала и делает то, благодаря чему жизнь становится жизнью, а не просто вязкой цепью извне навязанных событий. Я свидетель: она умеет быть жесткой, сильной, даже беспощадной, защищая то, в общем, хрупкое, очень скромное, очень немногое, что нужно ей, чтобы работать, строить свое невидимое гнездо в Логосе, свой остров, который надолго останется во второй ее жизни в окружении бабочек и перелетных птиц.

Пропасть и мастерская

Помню концерт, кажется в начале 80-х, на Кузнецком мосту. Ее песни пели девочки и мальчики. Их пальчики жеманно выщипывали правильные размеренные аккорды и арпеджио. Вышла Новелла Николаевна, спела три или четыре песенки, и волшебство вернулось. Но она его пресекла, снова отдала сцену другим людям. За кулисами я пытался говорить с ней. Она была доброжелательна и добра, но смотрела мимо. Невидимая пропасть отделила ее от меня, от других, здесь, в пространстве так называемого реального общения. Почему? Мне кажется, она так защищает то, без чего сама не может, не способна жить, и что, будучи основой доступного всем результата, находится за пределами видимости, недосягаемо. Никакой пропасти нет в ее отношениях с персонажами Питера Брейгеля Старшего (между 1525 и 1530 — 1569), Рембрандта ван Рейна (1606 — 1669), Франсуа Рабле (1494 — 1553), помогающими ей жить и работать.

Новелла Матвеева с Иваном Киуру – мужем и поэтом. Фото В. Россинского

Когда попадал в крошечную однокомнатную квартирку блочного стандартного дома на Малой Грузинской или полуразвалюху на станции Сходня и видел Новеллу Николаевну в фартуке, мне казалось, что она, работая со словами, трет их об этот фартук, а потом смотрит на просвет, прежде чем поставить куда надо.

Обстановка в ее доме напоминала гончарную мастерскую вдали от цивилизации. Кучи глины, в кадке вода, следы брызг от гончарного круга, печка, дрова. В углу под рогожей горшки. Благодаря им остальное кажется ясным. Только кажется. Посмотришь со стороны того, что предшествует лепке горшков, все меняется. Мир вообще другой, когда еще ничего нет, кроме вязкой глины, мутной воды в кадке, бесплотных образов да силы, требующей их воплощения вопреки обстоятельствам. Доступность обманчива.

Я не раз видел, как дрянная респектабельность обращалась к ней с интонацией превосходства или снисходительной равноположенности. Это «Новелка» в ушах до сих пор, кровь стучит, как вспоминаю.

Я любил и люблю эти песни с тех пор, как впервые услышал их в начале шестидесятых. Сам пел их и пою до сих пор. Знаю, насколько неподражаема Новелла Николаевна.

Дело не в том, что ее нельзя повторить. Повторить, честно говоря, нельзя вообще ничего и никогда, даже если хочется. Тем более слова поэта. Тем более спетые им песни. Никакое слово нельзя повторить. Оболочку фонетическую воспроизвести можно, но слово не только оболочка. Душе одного слово дает крылья, душе другого — ходули, а для третьего оно гиря, с которой тот даже ползать не может, не то что ходить. Крылья, гири, ходули — они будут звучать при мнимом повторении. Ничего не сделаешь, и не надо. Этим живо любое слово, слово поэта тем более.

Матвеева играет на гитаре изысканно просто. Создавая события, не сводимые к звукам и словам, она, доверяя себе, бесконечно точна и свободна. Так делают цыгане. Можно играть на гитаре всю жизнь и достичь большого мастерства, но так и не суметь сделать с тремя-четырьмя аккордами то, что с ними делают пальцы Новеллы Николаевны, подчиняясь внутреннему камертону.

Остров бабочек. Совы и кораблик

Мальчики и девочки окружали ее всегда. У них рюкзаки и розовые паруса Грина, в сердце — желание быть самими собой, ограниченное жесткими возрастными рамками. Приходит срок, мальчики и девочки взрослеют, их возраст переходит к другим тоже не навсегда. Как перелетные во времени птицы или бабочки, они садятся на прекрасный остров, которым песни Матвеевой были и остаются в этом мире. Потом улетают, унося память о нем. Но это не все. Матвеева, даже не узнанная, близкая родственница всем, чья жизнь внятно соотносится с миром и не загромождена хламом.

В жизни ей пришлось противостоять мощным силам, на фоне которых зло, творимое ей людьми глухими, или душевно незрячими, или закоренелыми негодяями, выглядит, при всей своей ужасности, довольно-таки игрушечным. Свой остров, свой мир, более близкий к действительности, чем материальная реальность, она противопоставила этим роковым силам и победила.

Привлеченные запахами цветов и трав, бабочки-однодневки одно время так облепили остров, что стало казаться, будто он только для них и создан. Матвеева говорила им:

Эхо, не путай слова мои,
Я говорю не с тобой.

Но бабочки «спешили добраться до Египта, забыв Титаника совет».

Искусствоведческие совы слышали эхо, но не разбирали слов. Им казалось, главное — паруса, рюкзаки, романтика… В словах, из которых соткан остров, это описано (цитирую по памяти):

Оттуда, из сырости грустной
В лесок сухокудрый
Летит, кувыркаясь, сова
Крыла ее шустро грузные
Порхающие жернова
Летит сова прозорливо и слепо
С живых порханий посмертный
слепок
Движеньем тяжким и скорым,
как шок
Летит клочковато, летит нелепо
Летит, как зашитая в серый мешок
С косыми прорезями для глаз
Как пляска ладьи, где отшиблен
и руль и компас
В воздухе свежем танец ее корявый
Прочь, абсурдная, прочь…
За черной как пропасть, канавой
Стеклянно блистают кусты
Как сосуды с целебным настоем.
Ночь…

Культура, живущая определениями и прогрессом искусства, жевала плоды с острова. Она морщилась, я видел. Дальше переход к длинным дистанциям и другим персонажам с именем Матвеевой. Стали исчезать бабочки-однодневки, их привлекали другие места, где можно развлечься. Тогда Новелла Николаевна подняла руку, задернула шторку и закрыла остров от всех. Я знаю, в гавани у нее, готовый к отплытию, стоит натрудивший в морях полотно кораблик, веселый и стройный, который сам себя смастерил. А маленькой девочке, моей внучке Сонечке, которая живет в Хельсинки, голос Матвеевой нужен, чтобы заснуть, а потом, проснувшись, снова встретиться с миром.

Сергей Чесноков



См. также:
Диплом на заказ в Тюмени
Игра с живым дилером
Выбираем геймплей по шансам
Повышение квалификации специалиста по закупкам
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
доставка шашлыка в пензе Круглосуточно
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное
Охрана объектов (без оружия) одним охранником при круглосуточном режиме Мы готовы предложить гибкую систему цен и индивидуальных услуг. Цены на услуги могут быть пересмотрены в сторону уменьшения в зависимости от объекта заказа и материальной ответственности. Окончательная сумма оплаты формируется после обследования объекта нашими специалистами.

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005