Методические материалы, статьи

Московский концептуализм Пригов и Рубинштейн

С придуманными персонажами легко — они эфемерны. Что хочешь с ними, то и делай. Сам придумал, значит твои. С живыми сложнее — они независимы и свободны. Их трудно даже двух объединить. Поэтому живые, кого видишь непосредственно, никогда не бывают народом. А персонажей, хоть сто пятьдесят миллионов, помыслить как народ — раз плюнуть. Без этого как жили бы все, кто любит «в черепе сотней губерний ворочать», оперировать эпохами, странами, народами, страдать от упадка окружающей духовности? Трудно было бы. Живые мешают крупно мыслить и красиво страдать.

Если считать социально заданную реальность соглашением многих (а другой реальности этого рода нет), то мы оказываемся в мире концепций, находящихся в конкретных живых головах. Россия, Америка, коммунизм, рынок, демократия, интеллигенция — концепции. Как и Пушкин, Ленин, Мандельштам, Сталин, Данте, Рейган, Эйнштейн. В переходе от личностных представлений к состоянию как бы автономной от сознания реальности (не в отдельном персонаже, а в социальной среде) их всегда сопровождает власть: власть харизмы, духа, истины, СМИ, личности, государственная власть, власть культуры, науки. Колоссальное поле действия драмы, комедии, трагедии. В 70-е годы в Москве группа художников объявила концепции материалом артистического действия. Таким же, как холст, краска, металл, глина, алебастр, дерево, ткань, слово, графический знак. Появился московский концептуализм. Пригов и Рубинштейн среди его отцов-основателей.

Концепциями оперируют все: философы, гардеробщики, академики, сторожа, президенты, фермеры, писатели, инженеры, журналисты. Так живет язык. Один сказал «А», другой тут же скажет «Б». Третий, четвертый присоединятся — вот и телевизионное шоу. С другой стороны, о чем разговор? Что, собственно, происходит?

Пастернак прав, «жизнь, как тишина осенняя, подробна». Реальные люди равноположены в краткости бытия, частичности обживаемого мира. Но каждый обладает свободной волей. Каждый видит мир, как может и как хочет. Подчиняется своей, а не чужой совести. И каждый живой. А тут «два примера, три прихлопа» — и, словно чертики из бутылки, выскакивают всеобщие «культура», «красота», «поэзия», «духовность», «искусство», «вера». И непременно настоящие, высокие, истинные, подлинные. И начинается дискуссия. Есть в том нечто фантасмагорическое. Драма имен, идей, людей. Герои — концепции. Художник тут явно не лишний.

Дмитрий Пригов

Текстовые пейзажи

Москва семидесятых-восьмидесятых напоминала кратер полупотухшего вулкана, которому когда-то снесло голову. Всюду пробивалась подземная активность. Крошечные свистящие жерла на фоне инфернального пейзажа. Миниатюрные оазисы, укрытые от глаз атмосферой гари и тления.

Сейчас все скрыто. Мгновенно постаревшие тексты, словно моллюски в ракушечнике, обратились в архивы, макулатурные залежи библиотечных хранилищ.

А тогда грандиозные текстовые ландшафты, пейзажи знаков, лишенных номинального содержания, были общедоступной реальностью. Взмывали фантастические всполохи: «Брежнев», «Рейган», «Картер», «Пятилетка, год завершающий», «Гласность», «Перестройка». Разбухали до невероятных размеров. Рассыпались, как фейерверк, мириадами осколков. Родина Дмитрия Пригова и Левы Рубинштейна. Моя тоже.

Без акваланга

Дмитрий Александрович Пригов поселился на остове языка, когда тот был оголен. Ни у кого не спрашивал разрешения.

Поэты, артисты, храня здоровье, ходили в скафандрах с аквалангами, снабжавшими безопасным для дыхания воздухом. Просто так на улицу было опасно выходить. А Пригов из квартиры в Беляеве вылетал наружу налегке, как индеец в прерии. Дышал незащищенными легкими, не боясь отравления. Саламандрой прыгал в дымную, пропитанную гарью атмосферу языкового тления. Он полюбил язык таким, какой есть. Тот отплатил благодарностью. Пригов не только выжил, видя, что творилось, не только осознал (в отличие от многих) все в предельно широком социокультурном контексте, но и довел это осознание до артистического действия, где воедино сошлись жизнь, лира и судьба.

Танцы на Таганке

На огромной ночной сцене Театра на Таганке в полумраке, среди заснеженной Москвы Дмитрий Пригов в новогоднюю ночь 1985 года выделывал немыслимые па.
Фото Василия Кравчука

Ночью, когда никого нет, пожарник — безраздельный хозяин театра. Пользуясь этим, я, будучи пожарником Театра на Таганке, устроил там встречу Нового 1985 года с друзьями-художниками. Театр не знал. Он переживал свою драму днем. Стол накрыли в артистической нового здания. Были Илья Кабаков, Светлана Богатырь, Вася Кравчук, другие артисты. Были и Дима Пригов с Надей Буровой. Под музыку на огромной пустой ночной сцене, в полумраке, среди заснеженной Москвы Пригов выделывал немыслимые па. Он замечательно танцует. Сохранились снимки. Фотографировал Вася Кравчук, его уже нет…

Тени Аристотеля и Колчака

Работая в театре, я нашел обобщение силлогистики Аристотеля. Впервые за две с лишним тысячи лет. Написал несколько научных статей. Две по предложению профессора Дмитрия Александровича Поспелова, главы «Ассоциации искусственного интеллекта». Одна из них «The effect of semantic freedom in the logic of natural language». Спустя три года она вышла в американском журнале «Fuzzy Sets and Systems» (Vol. 22, 1987). На английский ее переводили Дмитрий Пригов и Надя Бурова. Надя отдала текст перепечатывать по-английски Наталье Аристарховне, дочери колчаковского генерала Аристарха Васильевича Зуева. Жена генерала, Вера Григорьевна, поила меня чаем. Случайная гитара, вместе пели «Белой акации гроздья душистые». Семья репатриантов из Китая, русской колонии Харбина.

Однажды был мой доклад в Институте социологии, Пригов пришел послушать. Я говорил про силлогистику в социологических исследованиях. Участники привычно фасовали сказанное по полочкам эффективного поведения. А Дмитрию Александровичу было по сути любопытно. Тоже ведь сочетание: социология, идеология советская свирепствует, Аристотель…

Пригов сказал как-то, когда шли вместе на домашнее литературное действие: «Вы, Сергей Валерьяныч, в моих стихах содержание воспринимаете. Это редкость. В литературной среде по-другому». Конечно, содержание. Иначе форма не видна. Без чернильного пятнышка точку, чистую платоновскую форму, не увидишь. Кроме того, мне легче, чем литературной братии. У меня всегда при себе дополнительный план отношений с бесплотной реальностью.

Два языка

Привычный язык, где все мы обитаем, служит общению между людьми. Язык науки радикально иной. Служит общению с миром безлюдным, где свободная воля людей ничто. Собеседник жесткий. Жестоко отстаивает право быть понятым. Реальность форм объединяет оба языка.
Пригов в одном языке, я в другом. Но порождающая реальность одна. И строй жизнеполагания общий. Он сказал, что мы напоминаем братьев, которых в младенчестве разлучили и воспитали по-разному. Согласен.

Эйдосы и Бао Дай

Концепции суть эйдосы по Платону. Взаимосвязанные эйдосы. Для тех, кто ценит ясность, нынче сказать «эйдос» — все равно, что упомянуть «мать» при новобрачных. Налицо всеобщее тяжелое мозговое отравление специфическими ядами, источаемыми, с одной стороны, парапсихологией, квантовой психологией, разнообразными видами магии, космического разума, астрологии, а с другой — синергетикой, нечеткими множествами, фракталами, нейронными сетями, торсионными полями, информатикой, системным анализом, глобальным моделированием. «Эйдос», замечу, здесь понимается как совокупность тождественно неразличимых объектов (если о восприятии, то образов). Вполне конкретно. Интуиция совокупности как математического множества здесь будет только мешать. А вот интуиция совокупности тождественно неразличимых единиц в целом положительном числе как раз по делу. Если что, подробности можно найти в моей статье «Метаматрицы в логике натуральных текстов» («Социологический журнал», 2003, № 2).

Жизнь эйдосов в языке и сознании — главная тема Пригова, отправная точка его сюжетных построений. Вот сборник 1984 года «В краю жемчужном Бао Дая». Номинально Бао Дай — восточный деспот, один из. Ничего не говорящее имя. Контекстами, как волшебным фонарем, Пригов создает изящный веер ассоциаций. И Бао Дай становится концепцией массы узнаваемых эйдосов, переживаний, знакомых всякому, кто легко ориентирует-ся в сверхполисемичности лексики.

В 70 — 80-е она была общепонятным ответом языка на насилие над собой. Теперь это достояние эстетов.

Эйдосы и птицы

Эйдосы — основа не только языка, но и мироздания. Физика эйдосов — математика. Язык, на котором с людьми говорит мироздание. Греки это понимали. От эйдосов целые числа, арифметика, теория чисел. От них теория множеств, логика. Открыв силлогистику, Аристотель описал законы взаимодействия эйдосов в сознании людей и в мире. Для человечества больше двух тысяч лет (вплоть до конца XIX века) законы силлогистики были синонимом логики. Современная математическая логика — новообразование, ей всего сто лет. К восприятию, мышлению, собственно логике она, в отличие от сделанного Аристотелем, отношения не имеет. С ней в прошлом веке заметная часть математики оказалась оторванной от мироздания, стала артефактом, средством производства математических бройлеров в университетах. Математическая логика сейчас — это неумный амбициозный монстр, порождение интеллектуальной катастрофы. Ее предсказал Анри Пуанкаре, когда все только начиналось, в самом начале двадцатого века.

Мне эта сторона сюжета с эйдосами чрезвычайно интересна. А для Пригова она на далекой периферии жизни. Слово «эйдос» он не использует в смысле, какой придаю ему я. Полнота его бытия в языке гуманитарном. Не удивительно, что эйдосы и следы их бытия мы не только видим каждый со своей стороны, но и называем разными именами.

Это неизбежно. И это замечательно. Иначе не появилось бы мое обобщение силлогистики Аристотеля. Или такое стихотворение Пригова:

«Там, где с птенцом Катулл, со снегирем Державин/ И Мандельштам с доверенным щеглом/ А я с кем? — я с Милицанером милым/ Пришли, осматриваемся кругом/ Я тенью легкой, он же — тенью тени/ А что такого? — всяк на свой манер/ Там — все одно, ну — два, там просто все мы — птицы/ И я, и он, и Милицанер».

Не метафора, а реальность

В мире платоновских форм Пригов — «тенью легкой», его Милицанер — «тенью тени», как и Мандельштам со щеглом, Катулл с птенцом, со снегирем Державин. Почему там вообще «все мы — птицы»? Кому-то покажется странным, но это прямая констатация. Не вымысел поэтический, не игра слов.

Дмитрию Александровичу привычно соглашаться с теми, кто видит здесь метафору. Я не из тех. Для меня это точное обозначение реальности, столь же очевидной, как реальность материальная, физическая. Пригов, мною созданный персонаж с этим именем, как и я, реагирует на эйдетическую природу мира, выражая доступными ему средствами итог своих наблюдений.

Непреднамеренная поддержка

Меня поражает основательность и четкость, с какой работает Дмитрий Александрович. Обживая другую сторону того же мира, я вижу в его текстах эстетически оформленное внятное отношение к той же реальности, существование которой было осознано в глубокой древности Платоном, Аристотелем, и не только ими. Это непреднамеренная поддержка моих занятий. Самое ценное для меня из всего, что только можно представить. Чудо, но это случилось.

В 90-е наше общение почти прекратилось. Поверх редких контактов мне помогали жить его тексты, достигавшие меня действия в современной культуре. А недавно они с Надей прилетели из Лондона специально, как сказали, на день раньше, чтобы быть в Литературном музее в Трубниковском переулке, 17, где я 21 января этого года давал моноспектакль «Когда бы не Елена…» по Галичу. Я был рад видеть их.

Имена

В 80-е, как и раньше, клубки ощущений формировали облик бытия в сознании. Но имен не было. А у Пригова были. Точные, легкие, ясные. Они моментально приживались и шли в дело. «Иной умрешь раз да и пожалеешь…» «Только вымоешь посуду, снова грязная лежит/ Уж какая тут свобода, тут до старости б дожить…» «Поскольку ты сам выбирал где родиться/ То с кротостью пущей неси/ Вот этого места событья и лица/ А нет, так тем боле неси…» «Обидно молодым конечно умирать/ Но это по земным по слабым меркам…» «Странна ли, скажем, жизнь китайца/ Когда живет на свете грек…» «Несильная жизнь эту жизнь производит…»

Ряд бесконечен. Образам актуального бытия Пригов дал имена, стянул обручами ассоциаций, вставил в язык. Масштаб действия огромен.

Лица

Забота об одноименных персонажах — органическая часть артистического амплуа Пригова. Он пастух этих метафизических тварей. В 80-е буквально каждый день пас их на текстовых ландшафтах. Заботился, чтоб были сыты, ухожены. Он любит их независимо от того, какие они. Не стесняет никак, те свободны. Могучая позиция. В итоге у Пригова, конечно, есть друзья, враги, недоброжелатели, почитатели. Но нет тех, кто, задетый им, не стал бы его сотрудником по работе в языке.

Среди персонажей с его именем инфернальные эстеты, женоненавистники, ерничающие шуты, творцы-пересмешники вторичных банальных сентенций. Тот, кто с самого первого знакомства живет во мне, — строгий классический поэт, родственник Кеведо, Борхеса, Даниила Хармса. Он свободно работает по обе стороны мнимой границы, отделяющей тексты письменные от текстов изобразительного искусства. С течением времени мой персонаж все менее уникален. Я этому рад. Кроме Льва Рубинштейна, среди современников не знаю никого, кто принял бы на себя в логосе роль столь же ясную, универсальную, четкую, равно приближенную как реальному персональному, предкультурному, так и метафизическому культурному бытию.

Лев Рубинштейн

Бытие в слове

Литература во всеобщем смысле для меня — абстракция. Тексты мне помогают строить себя, говорить, жить. Не помогают — иду мимо. Мимо Левиных текстов пройти не мог никак.

В начале 90-х мы встретились на бегу в переходе на Пушкинской. У меня при себе была только что вышедшая в Штатах «Физика логоса». В спешке надписал «Благодарю за бытие», и мы разбежались. Через минуту дошло: за бытие людей не благодарят. «За бытие в слове» надо было. «За бытие» и «забытие» — тоже никуда не годится. Но по сути мгновенный импульс был точен.

Театр текста

Лева Рубинштейн. Текстовый театр в мастерской Светланы Богатырь под крышей бывшей гостиницы «Бостон» на Маяковке, 1985.
Фото Василия Кравчука

Середина восьмидесятых. Один из вечеров Левы был в квартире у родственников моих друзей — Сергея Ракитченкова и Ольги Ортенберг. Альт и арфа в оркестре Большого театра, они должны были эмигрировать в Штаты, Сан-Франциско, но «сидели в отказе», как тогда говорили.

Лева — это театр текста. Реквизит — стул. Тексты — пачки карточек. На каждой — реплика. Слово, междометие, знак препинания, фраза, несколько фраз, пауза. На текст — около сотни карточек.

Читая, Лева перекладывает их. Каждая реплика — нота, аккорд в окружении других нот, аккордов. Короткие паузы. Голос без украшений.

Акценты точны и выразительны.

Тексты Левы словно живописные пейзажи. За первым семантическим планом следуют второй, третий, четвертый. У Левы я их особенно люблю. Их композиционная и лексическая четкость напоминает следующие один за другим очертания холмов и гор в осенних пейзажах юга Франции или на старинных гобеленах.

Карточки

Литература монологична, повседневность жива диалогами. В диалогах царят реплики. Логика диалогов подчиняется воле участников, а не правилам согласования, по которым строятся монологические тексты. Она другая.

Лева подчинил поэтический текст логике диалогов, заставил работать реплики, разбросанные по текстовым ландшафтам вокруг нас.

Письменные тексты, устная речь, обрывки фраз, заголовки газет, книг. Стихия. Трудно представить, как мог бы Лева подчинить ее, если бы не форма, напоминающая скорее технический этап лингвистического исследования или библиотечный каталог, чем литературный, поэтический текст.

Диалогическая логика

Лева отказался от логики, направляющей взаимосвязь элементов монологического текста. Порядок следования карточек подчинен логике диалога. Это композиционный каркас, опора авторского замысла. Каждая реплика — смысловая вспышка, окруженная полем ассоциаций. Как у японского каллиграфа, удар кистью. Ассоциативные поля карточек взаимодействуют между собой. Для каждой карточки остальные играют роль языкового и (что важно) внеязыкового контекста.

Помню, удивлялся, когда прочел у искусствоведов, что Левины тексты -«поэзия каталогов», возникшая под влиянием компьютерных технологий. Надо же! Тогда еще компьютеры с перфокартами были. Некоторые Левины тексты, и правда, были на перфокартах. Но при чем здесь каталоги и компьютеры? В формальной идее Левы нет ничего внешнего по отношению к языку. Ход не от языка вовне, к чему-то инородному, а напротив, от поверхностных структур языка к его глубинным структурам.

У П. Бицилли, кажется, читал, что в ранней европейской литературе был распространен композиционный принцип, когда произведение строилось из коротких зарисовок, следующих одна за другой, как виды из окна современного поезда. У японцев это часто встречается.

Возвращение к натуральному тексту

Жизнь проходит в потоках локальных образов. Это и есть карточки Левы. Он сделал их инструментом поэтической работы. Шаг, с ходу направленный за горизонт принятых в культуре форм монологического литературного языка. Сейчас, когда успех очевиден, все ясно. Но, уверен, вначале то был шаг в потемки.

Лева шагнул и создал… новый тип текста? Нет. Он вернулся к форме «пратекста» на новом витке цивилизации. Натуральные тексты так называемой книги природы, содержащие данные опыта, во все времена формировались и формируются по тому же принципу (об этом в упоминавшейся статье «Метаматрицы в логике натуральных текстов»). Исторически вместе со средствами порождения речи и письменных текстов язык вырастал как надстройка над такими натуральными текстами.

Чередование карточек — это простейший синтаксис. Как кадры киноленты. Как диалоги между персонажами. У персонажей в театре Левы четкие роли. Они взаимодействуют драматически или комедийно. Лева вернулся к пратексту, и у него это блестяще получилось!

В литературе монологи — хищники. Они пожирают реплики, всасывают их в свое чрево. Лева показал, что это не фатально. По-моему, потрясающее открытие. Когда реплики под защитой театра текста, монологи им не страшны.

Михаил Бахтин в статье «Проблема речевых жанров» (написана в Саранске в 1953 году) утверждает, что не слово — фундамент речи и не предложение, а высказывание, реплика. Почему? Начала и концы слов заданы нормами лексики и морфологии. Позиционно слова над речью. В том смысле, что нормы языка диктуют их вид, а не речь. А начала и концы реплик подчинены говорящему «здесь и сейчас». Реплики подчинены речи, она диктует их начала и концы. Через них в язык входят люди, их воля, активность в повседневном языке. Прародители слов — реплики, а не наоборот. Арсенал реплик неизмеримо шире, чем арсенал лексики. Кроме того, репликой может быть жест, интонация, любой визуальный, слуховой, тактильный образ.

Слон в книжной лавке

Начало восьмидесятых. Папа с малышом едут в автобусе. Сын в окно видит лозунг. По слогам громко читает: «На-ша це-ль ком-му-низм» и на весь автобус спрашивает:

- Папа, что это? — Все обернулись на папу.

- Тише, — говорит папа, — я тебе дома расскажу.

1970 год, столетний юбилей государственного персонажа по имени Ленин. Человек в книжном магазине спрашивает, нет ли хорошей книжки для ребенка.

- Есть, — говорит продавец. — «Наш большой и добрый друг».

- Нет, — говорит человек, — этой книжки мне не надо.

- Да это не то, что вы думаете, — говорит продавец. — Это про слона.

Границы между текстами пригодными и непригодными для жизни обозначались четко. В Одессе конца 70-х за оградой из колючей проволоки вместо «Стой, запретная зона!» сам видел плакат с надписью: «Тебе туда надо?»

Язык обиходных диалогов менее всего поражен идеологемами, более приближен к индивидуальному бытию. Его Лева и сделал главным героем своих текстов. Следующие одна за другой карточки ломали зараженную логику, восстанавливали первичную простоту. Для меня это было как чудо.

Два глаза лучше

Рука сама выводит «Лева», а не «Лев Семенович». Так цыгана, поющего песни, называют независимо от возраста Сашей, а не Александром с отчеством. Не из панибратства, а как признание, что путь его к зрителю, слушателю был и остается прямой. Слова, голос, больше ничего не требуется. И возраст тоже не при чем.

Скажут: авангардный поэт, и ассоциировать с ним что-то цыганское? Не дурной ли тон? По мне так нет. Авангард и традиция дополняют друг друга. Зачем, имея два глаза, смотреть поочередно одним одно, другим другое? Лева сам, по-моему, смотрит в оба. Все видит. Без малейшей фальши живет в слове зорким и свободным человеком. Оставляя свободными других, он рассказал, что происходит с таким человеком. Рассказал, как до него не смог это сделать никто. Чего же боле?

Сергей Чесноков



См. также:
Самые популярные стратегии онлайн-ставок
Микрозаймы на карту – быстро и удобно
Современные курсы ораторского мастерства
Порядок и особенности оформления инвалидности
Праздник в каждый дом
Все что вы хотели знать об онлайн-слотах
Зеркала игорных клубов
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное
Автошкола с быстрым обучением Первоклассное учебное заведение. Автошкола с быстрым обучением "Старт" свою деятельность ведет по подготовке водителей транспортных средств категории "B". Она обучит своих учеников к отличной сдачи экзаменов, а также чувству безопасности в сложных условия города.

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005