Методические материалы, статьи

Вожди Третьего рейха: за и против

Гитлер: «Война вызрела в сердце самой нации».

Это была грандиознейшая, даже по меркам Геббельса, ложь.

…«Нам нанесли удар в спину, полумертвыми вытолкнув из этой войны… Но война настигла нас, она вошла в наши сердца и там дожидается своего часа».

Эти слова в 1920 году произнес человек, которого редко цитируют. Да он и не любил «болтать», предпочитая заниматься делом: именно ему, капитану рейхсвера Эрнсту Рему, принадлежит главная роль в формировании и обеспечении Sturmabteilung — штурмовых отрядов, СА, первой опоры НСДАП.

Почти все лидеры этой партии, будучи «вытолкнутыми из войны», или остались в регулярной армии, как Гитлер, или, как лейтенант авиации Рудольф Гесс, сразу же вступили в Добровольческий корпус, сконцентрировавший в себе националистически настроенную молодежь, не желавшую мириться с поражением, и в этом отношении слова Рема можно отнести ко всей верхушке Третьего рейха.

НСДАП с рождения, со своего прообраза — военизированной организации «Железный кулак» — была партией войны. Lebensraum, или «жизненное пространство» — термин, введенный еще в XIX веке и предполагавший тогда лишь «кусок пирога» в виде азиатских и африканских колоний, после «Версаля» и прихода к власти нацистов расширился до захвата и присоединения к Германии всех территорий, заселенных «низшими» или «неполноценными народами».

Этой концепции Гитлер никогда не скрывал, как бы ни открещивались от нее после сорок пятого года респектабельные Шахт и Крупп. Именно она, эта концепция колонизации «хороших земель», обещала реализацию обещанного нацистами: бизнесу — сверхприбыли, рабочим — работу и социальные гарантии, армии — модернизацию и обеспечение, нации — возрождение и невиданный взлет.

Гитлер, Гесс и Геббельс (справа налево)

«Нищету немцев следует устранить немецким оружием» — говорил Гитлер в 1919 году, затем в течение двадцати лет повторяя эти слова в различных вариантах и все активней вдалбливая их в головы немцам.

«В течение двадцати лет ценою огромных усилий мы поддерживали в немцах среднего поколения боевой воинственный дух и взрастили молодежь, впитавшую этот дух с материнским молоком!» — в 39-м констатировал с трибуны глава организационного отдела НСДАП и лидер Трудового фронта Роберт Лей.

Однако красиво декларируемое лишь прикрывало реальное положение дел и прежде всего недостаточность военного потенциала Германии в 1938-1939 годах. Не хватало горючего, продовольствия, не было многих цветных металлов и каучука. Катастрофически не хватало рабочей силы и денежных средств. При изучении документов того периода сразу обращаешь внимание, насколько вся немецкая дипломатия была «отмобилизована» на выбивание кредитов и займов, а вся пропаганда за рубежом — на заманивание в фатерланд рабочих рук.

И вполне естественно, что «боевой воинственный дух» в самом руководстве НСДАП отнюдь не был на высоте. Значительная часть генералитета, промышленной и финансовой элиты и даже несколько очень близких к Гитлеру людей в 1938 году открыто заявляли, что Германия к войне не готова. Эту позицию четко сформулировал тот же Лей, как и все вожди, с народом говоривший одним языком, а с фюрером и коллегами другим: «Немцам, — сказал он, — нужно дать двадцать лет спокойно поработать». Его мнение разделяли и глава рейхсбанка, авторитетнейший Ялмар Шахт, и Рудольф Гесс — самый близкий к Гитлеру человек, его заместитель (не только по партии, как принято считать, а заместитель, так сказать, в абсолюте).

Внимательное изучение документов 1935 — 1938 годов привело меня к твердому убеждению, что и сам Гитлер до второй половины 1938 года отнюдь не был так железно настроен на «войну через два года», как это принято думать. В 30-х Гитлер еще не был тем страусом, прячущим голову под крыло, каким сделался к середине 40-х.

Цифры (даже перед захватом Судет рейх имел всего 39 дивизий против 36 чехословацких, 2400 самолетов против 1500 и т. д.) лежали у него на столе и говорили сами за себя — армия к экспансии не готова. Больше того, какие бы воинственные заявления ни делали с трибун Геринг и Лей, как бы ни трещал в эфире Геббельс, фюрер отлично знал о настроениях внутри страны. А были они абсолютно антивоенными. Это четко сформулировано в донесении военно-промышленного штаба главного командования от 1 октября 1938 года:

«Ненадежность внешнеполитического положения действует угнетающе на население страны. О войне с Англией и Францией никто не хочет и слышать».

Гитлера прежде всего волновал вопрос, как поведут себя рабочие главных промышленных районов при объявлении всеобщей мобилизации, и он прямо спросил об этом Лея. В одном из писем из тюрьмы Шпандау в начале 70-х годов Рудольф Гесс так описывает то совещание у фюрера, на которое были приглашены только самые доверенные, которых Гитлер еще не отучился слушать: «Фюрер задал вопрос… Я чувствовал, как напрягся сидящий рядом Геринг, готовый отвечать не медля. Но фюрер глядел на Лея и ждал ответа от него. Дальше произошла уже ставшая привычной и теперь кажущаяся мне даже забавной сцена. Лей поглядел в потолок, потом взял сигарету, придвинул к себе пепельницу, которую продолжали перед ним ставить на совещаниях, закурил и выпустил дым, повесив над столом облако. Под Герингом заскрипело кресло, Геббельс принялся махать у себя перед носом руками…, Гитлер поморщился в его сторону, потом недовольно посмотрел на закипающего Геринга. Всем стало ясно, что фюрер меньше всего сейчас озабочен мелочами». (Гитлер, как известно, не переносил ни табачного дыма, ни курильщиков. — Авт.).

Дальше из записок Гесса узнаем, что Лей дал Гитлеру следующий ответ: «Рабочие, безусловно, подчинятся. Но национальный дух будет подорван. Вера поколеблена. Если же война затянется, настроение может окончательно переломиться».

Руководитель Германского Трудового Фронта Роберт Лей осматривает оборудование в одном из мест отдыха членов его организации

Лей знал, что говорит. А Гитлер знал, что он говорит правду. Высокий моральный дух немецкой нации второй половины 30-х годов опирался ведь не на слова или призывы, а на ту реальную социальную программу, которую проводили нацисты, иными словами, — на вторую часть названия режима — » …-социализм». (Об этом не любят писать историки. Но об этом помнят немцы.)

Приведенные ниже письма Маргариты — сестры Рудольфа (Руди) Гесса и жены Роберта Лея — дают любопытную картину немецкого социализма 1937-1938 годов и едва ли нуждаются в комментариях.

(Письма приводятся без сокращений, с сохранением пунктуации подлинника, лишь в последнем письме опущена первая, малозначительная часть.)

30 апреля 1938 года.

«Милый Руди!

Ты упрекнул меня в том, что я не знаю Германии… Я не сразу почувствовала этот упрек.

Мне очень захотелось рассказать тебе о нескольких впечатлениях, которые появились и еще появятся у меня во время этой поездки, и может быть, ты найдешь время ответить мне — то ли и так ли я видела.

Я опишу только то, что меня тронуло, «зацепило» по-настоящему.

Итак, мы прилетели в Берлин 30 утром. Опускаю весь тот сумбур и ажиотаж, которые всегда окружают Роберта, где бы он не появлялся.

Он предоставил мне свободу, и я решила для начала просто походить по улицам Берлина.

Сегодня здесь повсюду оживление. Много женщин гуляют с маленькими детьми, лет 3-4-х (значит, родились в 34-35 годах). У детей в руках флажки. Я видела, как малышка пыталась таким флажком поковырять в песочнице; мать ее за это шлепнула. (Позже я рассказала Роберту. Он сказал: «С флажками ходят по твердому».) Все заняты украшением всего. В Тиргартене (берлинский парк. — Авт.) юная пара развешивала гирлянду из флажков на деревце у самой ограды. Здесь ее никто не увидит. Выяснилось — дерево им показалось грустным, и они захотели нарядить его к празднику. Смешные милые мальчик и девочка!

В булочных пекут пирожки, выносят прямо на противнях на улицу, бесплатно. Одна женщина сказала, что пробует уже в третьем месте и везде хорошие: хозяева не поскупились все положить, как надо — и сахар, и ваниль и начинки.

На Кюрстен (улица. — Авт.) открыли новый магазин, в два этажа: на первом продукты, на втором одежда, обувь, товары для домашнего хозяйства, детские игрушки. Рабочих привозили целыми автобусами; при входе всем вручали разноцветные карточки (они называются талоны). Мне это объяснил рабочий, дежуривший у одного из входов. Он сказал: «Жаль, фрау, что вы не член нашего Трудового фронта, сегодня привезли очень красивые ткани. Многие женщины захотят использовать свои талоны на более нужные вещи, но для такой красивой фрау это очень бы подошло. Вы, конечно, можете пройти, — добавил он, — нам приказано всех пропускать, особенно женщин, но без талонов вы не сможете ничего купить…, так что уж не ходите лучше». Он меня пожалел! Спасибо, товарищ.

А в кино меня не пустили! Я еще поняла бы, если б по удостоверениям Трудового фронта пропускали бесплатно, а без них — за деньги, но чтобы — всех бесплатно, но только по удостовереньям, это, по-моему, уже не национальный, а какой-то… трудфронтовский социализм.

1 мая 1938 года

Сегодня впечатления расплывчаты. Берлин похож на пожилую даму, украсившуюся лентами и бантами. Этому городу не идут легкомысленные и дешевые украшения. У берлинцев плохой вкус. Но берлинцы стали улыбчивы. Это очень приятно.

Парады, митинги, качания, спортивные игры… Со всех сторон музыка, все идут толпами, все машут цветами, громко смеются… У берлинцев, оказывается, бурный темперамент — никогда не видела столько поцелуев на улицах.

Речи воспринимаю плохо. Не могу уловить смысл. (Роберт: «Меньше смысла — чаще сердцебиенье».) Я знаю, что канцлер выступает в Мюнхене, а тебе достался Нюрнберг. Как там?

Я ездила по городу только до семи часов. Банкет был в новой Рейхсканцелярии. Выручила Магда. (Магда Геббельс. — Авт.) Пробыли там с ней полчаса и ушли вместе.

Салют, гуляния, карнавал на набережной… Только сегодня я узнала, что 1 мая — также и день вермахта. (?)

2 мая 1938 года

Напросилась к Роберту в «оруженосцы». У него такая свита, что в ней может рассосаться целый полк. Однако, чувствую, что мое присутствие многих смущает.

С утра посетили три завода, три школы, Университет.

Речи, речи…

«…Демократический принцип большинства всегда и везде означает лишь победу более низкого, плохого, слабого, трусливого и безответственного.

…Принадлежность к элите определяется не происхождением, богатством или образованием. Люди, обладающие энергией, способные лучше других воплощать требования национального духа, готовые твердо идти к своей цели — вот те «частицы массы», из которых выдвигаются вожди.

…Человек должен признавать авторитет. Общность без авторитета немыслима. Фюрер, воплощающий авторитет, неприкасаем. Все, что говорит фюрер всегда верно».

Сколько раз я слышала подобное! Но я безумно боюсь, что это хотя бы раз услышат из уст своего отца наши дети.

Посетили клуб Национальной студенческой организации. Как Роберт не хотел туда ехать!

Студент задал вопрос, согласен ли доктор Лей с определением террора, как меча, сверкающего в руках героев свободы?

Мой любимый не задумался ни на минуту: «У нас хладнокровно слушают рассказы об ужасах, совершаемых тиранами по отношению к защитникам свободы, о наших жестоко изуродованных женщинах, о наших детях, убитых у материнской груди, о наших пленных, в страшных муках искупающих свой трогательный и возвышенный героизм…, а излишнюю медлительность в наказании нескольких чудовищ, упившихся невиннейшей кровью отечества, называют ужасной бойней».

Аплодисменты. «Все-таки, да или нет?» — снова спрашивает студент. «Конечно, нет» — отвечает доктор Лей. «Тогда для чего вы только что процитировали Робеспьера? Ответ: «Чтобы показать, насколько не изменилось наше эмоциональное «да». Но мы научились ставить заслоны нашим «внутренним убеждениям» в виде цивилизованных законов. Аппарат СС — не «сверкающий меч», а скучный следственный орган». (?)

Заседание руководства НСДАП (национал-социалистической германской рабочей партии) в Мюнхене в 1928 году

Последний визит на новостройку, незапланированный. Два больших трехэтажных дома, развернутых входными дверями друг к другу, между ними — спортивная площадка. Дома новенькие, краска на дверях еще не высохла; при нас вставляли стекла на верхних этажах. Около домов — толпа людей, грузовики, тележки с пожитками, мебель, кучи вещей. Все шумят, кричат; полицейские стоят тут же, не вмешиваясь. Эти дома должны были заселить к Первому мая, но строители что-то не доделали, и заселение отложили. Когда Роберт был уже в городе, рабочие решили вселяться сами, не дожидаясь официального разрешения. Они вывезли из своих старых бараков все вещи и потребовали у мэра ключи от своих новых квартир. Но ключей им не дали. Тогда они послали делегацию к Роберту. Делегацию не пропустили. Они послали еще и еще… Так тянулось до вечера. Их семьи сидели на улице с детьми, голодные и злые и ругали власти. Когда Роберт приехал, мэр уже распорядился всем раздать ключи, но рабочие пошли на принцип — они решили дождаться вождя Трудового фронта и высказать ему все. Не знаю, что услышал Роберт в первые минуты общения и что говорил в ответ, но я заметила, как женщины, сразу, едва только он вылез из машины, принялись таскать вещи в дома. Роберт, продолжая разговор, взял какой-то чемодан и понес к дому. Свита тут же последовала его примеру. Хирль тоже взял чемодан, его секретарь схватил сразу два, мэр тащил узел, в котором что-то гремело и звякало, должно быть, посуда. Хюнлейн поднял на руки мальчика лет четырнадцати, с парализованными ногами. Мальчик, обернувшись, попросил не забыть его тележку. Я увидела среди вещей эту тележку, на которой мальчик, наверное, привык передвигаться. Его мать положила на нее связанные подушки. Я взяла тележку и чемодан и пошла к дому. Чемодан у меня тут же забрал мой телохранитель; он же помог этой семье перенести остальные вещи.

Их квартира оказалась на первом этаже — в три комнаты, с большой прихожей и кухней-столовой (это что-то новое в архитектуре). Хозяйка, фрау Миллер, в первый раз вошла в нее вместе со мною, но остановилась у порога. Взгляд у нее был ошеломленный. Она спросила Хюнлейна, внесшего ее мальчика, не ошибка ли это, ведь их всего пятеро в семье, а тут целый дворец? Адольф весело ответил, что это может быть ошибкой только в другую сторону. Прибежал хозяин, стал извиняться, видимо, за то, что без него все перетаскали, пока он «дискутировал». Мужчины что-то двигали, а фрау Миллер все ходила по квартире, вытирая слезы; ее сын Макс ездил на своей тележке и смеялся. Он сказал, что у него есть еще две сестры — отличные девчонки, обе сейчас в спортивном лагере Гитлерюгенда. Для них самая подходящая комната — та, что с балконом: на нем они разведут цветы. Мать, услышав наш разговор, похвасталась сыном: мальчик хорошо учится, его приняли в Национал-социалистический шахматный союз. Девочки тоже активные: младшая состоит в Союзе девочек, старшей — скоро восемнадцать, и она уже работает в отделе SP Гитлерюгенда, занимается связями с издательствами и архивами. «Такие умные дети, — говорила она, опять вытирая слезы, — сама-то я мало училась, и муж — тоже. Мы никогда так не жили, спасибо нашему фюреру, да продлит господь его годы. Он заботится обо всех немцах. А уж о нас, рабочих, никто не позаботится лучше нашего дорогого вождя, да усыпят ангелы путь его розами и лилиями. Он сам из бедных крестьян…, он наш, и мы его так любим! А то ведь эти подлецы из муниципалитета уж конечно такой хороший дом хотели к рукам прибрать и прибрали бы, хоть и наврали с три короба, а он приехал и все сразу забегали». Она засмеялась, но вдруг смолкла и посмотрела на меня с опаской. Пока я соображала, как мне назваться, чтобы ее успокоить, она опять заулыбалась и предложила выпить чаю. Через полчаса мы сидели за столом: хозяин с хозяйкой, их сын Макс, мой телохранитель, Фридрих Рейнгардт и Адольф Хюнлейн со своими секретарями. Позже я узнала, что вслед за нашим такие же «чаепития» начались почти во всех квартирах, но наше оказалось самым представительным — рейхсляйтер, обергруппенфюрер, да еще заглянул доктор Рентельн, но посмотрел на меня (удостоверился) и, поздоровавшись с хозяевами, удалился. Я поставила слово «чаепитие» в кавычки, хотя мы-то как раз пили именно чай. Я спросила Адольфа, нельзя ли сделать для мальчика удобную коляску, современную, легкую, и он обещал. Хозяин все время порывался выставить на стол бутылку и, по-моему, вскоре начал догадываться, что его гости не выражают готовности из-за присутствия здесь моей персоны. Это обстоятельство сильно его смущало, и он стал посматривать на меня с опаской, как недавно его жена.

Время промелькнуло неуловимо быстро; было уже далеко за полночь, когда все спустились к машинам. Опять было очень шумно: споры, смех, едва ли не дружеские объятья, как будто все со всеми выпили на брудершафт. Не знаю, так это или нет, но выпили крепко. Ты не поверишь, Руди, но из всей свиты трезвыми вышли только семья Миллер, ее гости и Роберт.

В машине он сказал мне, что его визит сюда должен был занять не более часа, а благодаря мне отнял четыре с половиной. Я попробовала шутливо посочувствовать ему, сказав, что понимаю, как грустно одному умному среди сильно поглупевших, но моя шутка неожиданно вызвала у него приступ такого нешуточного тяжелого раздражения, что мне сделалось не по себе. Я сама чувствовала себя спокойно и легко. Мне понравились эти люди; было понятно и приятно все, что произошло. Я была рада за них и не понимала, что с Робертом…, не понимала настолько, что прямо спросила — что не понравилось ему. Он ответил, что страшно устал, что целый день не мог переменить рубашку, что ему в спину точно забили осиновый кол… Я сказала, что впервые так близко увидела — ради чего все это. Полторы тысячи человек уснут сегодня счастливыми… Говоря это, я посмотрела на него. Руди! Я еще никогда не видела на его лице столько брезгливого отвращенья. Он и в Университет не хотел ехать, жаловался, что его там станут «анатомировать», но сейчас было что-то другое. Я не поняла. Я не поняла его до такой степени, что не могу с этим справиться сама. Прости.

Завтра мы едем в Йену. Роберт там учился. Надеюсь, настроение у него переменится.

5 мая 1938 года

…Ты помнишь Цвингер моего детства и твоей молодости? Кажется, все осталось на местах — и Геркулес с земным шариком на плечах на вершине Центрального павильона, и добродушные фавны, и толстячок Путти, и переливы света в «купальне нимф«… Гауляйтер Мучман показал приобретения: два Брейгеля, Тенирс, Гольбейн. И по-прежнему счастлив молодой Рембрандт с Саскией на коленях, и плачет младенец Ганимед в когтях орла, и святая Инесса похожа на нашу маму в молодости, и так же, как в детстве, я пробежала мимо «Урока анатомии доктора Тульпа», но… В галереях почти никого нет! Альбертинум пуст. Я спросила директора, отчего нет посетителей? «Есть, фрау, есть…, будут». Через три часа у Коронных ворот уже стояли четыре автобуса. Я услышала «глюкауф! глюкауф!» — срочно привезли шахтеров.

От Роберта я получила следующий ответ (дословно): «Венера с Вирсавией переживут, если на них станут меньше таращиться бездельники туристы. Нашим же, чтобы дорасти до «чего-то сверх необходимого» (цитирует слова короля Лира из трагедии Шекспира. — Авт.), требуется время. А детей сюда иногда возят». Куда же подевались «наши» из моего детства? Ведь здесь всегда было так много людей! И какой контраст с тем, что началось на другой день на огромном внутреннем дворе! Праздник национального труда! По периметру поставили сотню торговых прилавков с зонтиками от солнца. Товары разные, по очень низким ценам. В центре — профессиональные соревнования, детские спортивные игры, несколько тиров… Вечером — речи, награждение победителей, карнавал, фокусники, театральные постановки. Все это было замечательно! Но на сколько же лет рассчитана эта программа «дорастания до чего-то сверх необходимого»? Ответь прямо — они у Германии есть? Или от дешевого балагана человека проще толкнуть в окопы, чем от Рембрандта?

Все были счастливы, веселились, а Роберт скучал. Что с ним происходит? Его так любят! Разве эта любовь миллионов простых и искренних людей не предел мечтаний, не вершина состоятельности политика!?

Мне он почти перестал отвечать, заявив, что от моих вопросов у него ноют зубы. Завтра едем дальше, на юг. Но я уже задала тебе столько вопросов, что, задав больше, боюсь перестать надеяться на ответ.

Твоя сестра Маргарита.
Дрезден
6 мая 1938 года»

(Перевод писем Андрея Никольского)

…Немцы работали, немцы радовались новому жилью, хорошим зарплатам, автомобилю «фольксваген», который уже начали получать, образованию для детей, отпускам, которые многие получили возможность проводить, например, в круизах по Северному морю на фешенебельном «Вильгельме Густлоффе«… и как любой народ, не хотели расставаться с мирной жизнью.

Однако уже с весны 1938 года широко разрекламированные социальные программы начинают сворачиваться. Это, естественно, не нравилось рабочим. Лей в письмах жене отмечает, что «настроение на митингах меняется, тон вопросов тоже». Один раз он даже признается, что «будь сейчас осень, я бы не удивился, если бы кто-нибудь запустил в меня гнилым помидором».

«Подержите их еще немного…, еще немного, — говорил Гитлер Лею за полгода до вторжения в Польшу. — Повысьте зарплату, хотя бы символически, проведите какие-нибудь общегерманские игрища. Привлекайте кого угодно, моим именем. Средства возьмите из моего фонда. Я понимаю, что ставлю перед вами трудную задачу. Но пока мы не доберемся до кавказской нефти и украинского хлеба, мне вас по-настоящему поддержать нечем».

Одновременно Гитлер откровенно, едва ли не во всеуслышанье, жаловался, что вместо того чтобы в 1934-м «заниматься руководством СА (под словом «заниматься» он имел в виду «ночь длинных ножей», когда все руководство штурмовиков во главе с Ремом было просто вырезано. — Авт), следовало почистить «авгиевы конюшни Генерального штаба».

Гитлер по-настоящему взялся за оппозиционный генералитет в 1938-м году, перед этим заменив ключевую фигуру — министра иностранных дел, дипломата старой школы фон Нейрата на марионетку фон Риббентропа, подготовив таким образом почву для самого беспардонного «дипломатического» вранья. Второй ключевой фигурой являлся генерал-фельдмаршал фон Бломберг, который в свое время поддержал кандидатуру Гитлера на пост президента в случае смерти Гинденбурга, заявив: «армия на стороне Адольфа Гитлера». Но уже через два года Бломберг начал спорить с фюрером и решительно отказался поддержать и введение немецких войск в Рейнскую зону, и вмешательство Германии в войну в Испании, и «аншлюс» Австрии, и вторжение в Судеты. Все эти операции фельдмаршал именовал не иначе, как «ефрейторскими авантюрами».

Верховный главнокомандующий Бломберг, командующий сухопутными силами Фрич, начальник генерального штаба сухопутных сил Бек (да и почти все высшие офицеры) были стопроцентные оппозиционеры, но люди авторитетные. Гитлер их высказывания глотал, хотя, конечно, до поры. Первые же реальные успехи, особенно триумфальное присоединение Австрии, придали ему храбрости, и он однажды в присутствии Геринга и Гесса устроил настоящую истерику, смысл которой заключался в том, что он «больше не может это выносить». Все понимали, о чем идет речь; Гесс промолчал, а Геринг, вытянувшись по стойке смирно, заявил: «Мой фюрер! Я сделаю так, что они будут рады убраться сами».

Так описывала позже эту сцену одна из секретарш Рудольфа Гесса, Хильда Фат. Ее свидетельство любопытно и само по себе, и в общем-то правдоподобно. Хотя в реальности все, возможно, было проще. Герингу вовсе не обязательно было выслушивать вопли фюрера, чтобы понимать, что от него требуется. Геринг был главой «партии войны» и сам метил в главнокомандующие. А для этого еще предстояло расчистить себе место.

В феврале 1938-го в результате грязных интриг Бломберг и Фрич были уволены со своих постов. Был удален и Бек. Довольно скоро офицерский суд чести полностью реабилитировал Фрича, но дело уже было сделано.

Третьей фигурой, критиковавшей авантюризм Гитлера (тогда осторожно именуемый «торопливостью») и вообще имевшей собственное мнение, являлся Ялмар Шахт. Но этот человек был слишком хорошо известен в Европе и Америке, и Гитлер довел его до отставки, не вымазав грязью, а тем, что просто перестал с ним советоваться. Вместо Шахта в кресло президента рейхсбанка он посадил Функа, бывшего журналиста экономической печати, человека, логично продолжившего цепочку безропотных исполнителей, — Риббентроп, Кейтель, Функ, Геббельс и т.д.

Насколько сам Гитлер к началу войны преодолел свои внутренние сомнения и страхи, можно судить по следующему эпизоду.

9.11.37. Фон Нейрат, Шахт, Бломберг, Бек и другие собрались на квартире Бека с целью составить меморандум, который мог бы вынудить Гитлера отказаться от готовящихся «ефрейторских авантюр». Гитлер об этом узнал, но тогда ничего не предпринял. А через два года высказался так: «Если бы в то же самое время (то есть 9.11.37. — Авт.) на квартире Гесса собрались Гесс, Геринг, Лей, Борман, Гиммлер, Риббентроп, Геббельс, чтобы убедить меня начать войну ценою моей отставки, я бы согласился. Клянусь честью! Я бы считал свою миссию выполненной. Ибо война вызрела в сердце самой нации».

Итак, «партия мира», к которой принадлежали такие видные деятели Третьего рейха, как Гесс, Шахт, Лей, и большая группа самых высших офицеров вермахта, которая считала, что войну надо отложить на двадцать лет, — проиграла.

Свою роль сыграл и чисто психологический фактор. Гитлеру и остальным «вождям» — сорока-пятидесятилетним полнокровным и энергичным мужчинам — плоды победы хотелось сожрать сейчас, скоро, а не через 20 лет, когда уже зубов не останется.

Возвращаясь к приведенным в самом начале словам Рема, можно сказать, что война, таким образом, «дождалась своего часа». Нужно только помнить, что так говорил все-таки не немецкий народ, а «шофер» той военной машины, которая если уж сдвинулась с места, то остановить ее значило бы практически вывести из строя.

«Я шофер машины, которая движется только вперед», — так говорил о себе Гитлер.

Елена Съянова



См. также:
Диплом на заказ в Тюмени
Игра с живым дилером
Выбираем геймплей по шансам
Повышение квалификации специалиста по закупкам
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное
Ремонт холодильников Атлант А вот в сложных случаях (например, при выходе из строя компрессора) ремонтные работы могут быть нецелесообразны. Мы честно отвечаем на все вопросы о стоимости и целесообразности работ и выносим решение, касающееся ремонта холодильников «Атлант», а также даем гарантию на все выполненные работы. Немного истории холодильника Атлант.

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005