Методические материалы, статьи

Документы назывались «провизионками»

При чтении этих воспоминаний приходят в голову слова апостола Павла: «Я не могу вам дать то, что вы хотите, а только то, что есть».

Воспоминания называются: «Оперная певица Мария Сергеевна Аллина (Севастьянова)».

Их написал ее сын — ныне здравствующий С.С.Балашов. «Приметы времени да еще имя Станиславского», — ответила бы я, если бы спросили, почему я оказалась около них. Дело в том, что Мария Сергеевна — младшая дочь потомственного почетного гражданина Москвы, коммерции советника Алексеева, родная сестра К.С.Станиславского. Она пела в Питере Травиату, но… Шла зима 1918 — 1919 годов. Именно это последнее обстоятельство, а не музыка, определило тональность ее жизни в то время.

«Уже много дней, едва темнело, в квартире наступала кромешная тьма — электричества не было. Водопровод и канализация замерли. Трубы разорвало.

Сначала освещались стеариновыми свечами, сохранившимися с дореволюционного времени, керосиновыми лампами, пока удавалось достать керосин, а позднее коптилками — фитильками, опущенными в керосин или масло.

Мария Сергеевна Севастьянова, оперная певица, мать С.С. Балашова. Фото 1917 года
Кафельные печи нашей шестикомнатной квартиры давно уже бездействовали, холод в квартире был невероятный, в иной день хуже, чем на улице. Жили сгрудившись все в одну комнату, бывшую детскую, в которой стояла круглая железная печь «буржуйка», натопить ее было легче, чем кафельную. Когда дрова кончались, отапливались тем, что было под рукой и могло гореть, включая мебель».

Неприятная картина. Увы, и теперь люди следуют тому, что давнее их. За пределами нашего понимания есть и более некомфортные вещи, из них запомнился рассказ о ереванском стороже, который, не имея дома керосина, приготовил во вверенном ему парке на братском огне хаши. Но в воспоминаниях интересна подробность:

«В городе властями организовывалась разборка (слом) деревянных домов силами населения. Сразу уже доски и даже балки растаскивали те, кто посмелее, а в массе все разобранное (балки, доски, двери, окна) складывалось вместе и потом, по какой-то норме, раздавалось по ордерам».

Ордера, талоны, карточки, приглашения на распродажу — это все так знакомо, вечные спутники быта, которые в иные времена только называются благороднее, например, «лимит».

А сидящий перед «буржуйкой» малыш время от времени подкладывает щепки и попадающиеся изредка небольшие поленца, ворошит кочергой в печке и терпеливо ждет, когда закипит чайник и мама заварит «кухаркин» фруктово-ягодный чай. Так его и запомним, а еще запомним этот чай в плитках, обернутых цветастой бумагой.

«Государственные власти практически уже никого ничем не снабжали, остались отдельные частные магазины, кое-что еще продававшие, например кофе «Мокко», сушеную воблу. Петроград был полон оборотистыми спекулянтами…»

Эта деталь напрямую ведет к сегодняшнему дню, полному поисками выгоды и комфорта, а вовсе не смысла жизни.

А дальше — интересная деталь:

«Всегда хорошо сплоченные, организованные, инициативные евреи стали открывать общественные столовые для еврейского населения, где подкармливали и русских. Приготовляли, как говорится, ни Бог весть что, но вполне приемлемое после почти несъедобной государственной дуранды. Готовили чаще всего форшмаки из селедки и супы на рыбьих, тоже вероятно селедочных, головах».

А что же городские партийные власти со своей политэкономией?…

«Они стали разрешать самим жителям поездки в провинцию, где можно было раздобыть муки, пшена, а если повезет — гречихи, мяса, творога, масла… Для таких поездок организовывались специальные продовольственные эшелоны, в которые можно было попасть строго по специальному документу, так называемой провизионке. Они выдавались только на одно лицо с указанием фамилии, имени и отчества и, кажется, с указанием года рождения и наименования организации, выдавшей провизионку».

В этом забытом слове слышится что-то родное… За ним — привычные картины. Да все те же «колбасные» поезда, автобусы… Только ездили, и сейчас еще ездят, не из столицы в провинцию, а наоборот.

Степан Васильевич Балашов, отец автора воспоминаний. Снят 4 ноября 1914 года, когда приехал с фронта в Петроград
«Эшелоны обычно формировались из дачных железнодорожных вагонов, реже — из товарных, оборудованных нарами. Места, конечно, не были нумерованы и брались «с боем», народу набивалось «до отказа» и нужно было считать за удачу, если удавалось занять третью багажную полку. Обычно объединялись парами или по трое, чтобы пробиться при посадке занять места поприличнее и чтобы оберегать вещи от многочисленных воров».

Описывать подробности таких экспедиций — значит вступать в соперничество с М.М.Зощенко, что бессмысленно. Его гражданин, который спал в обнимку с чемоданом и даже ходил с ним в уборную, показал относительность всяких предосторожностей и тотальное торжество воровства: чемодан все-таки украли, когда герой кинулся спасать стягиваемые с ног сапоги.

«Когда продовольственный эшелон возвращался в Петроград, провизионки повально проверяли, сверяя с документами, — так «вылавливали» спекулянтов и тех, кто ехал по чужой провизионке.

Рядовым питерским жителям провизионок не выдавали, но, конечно, находились «обходные пути»: по знакомству или «за мзду». Чаще всего приходилось ездить под чужой фамилией. Если при проверке обнаруживался подлог, продукты отбирали, а человека арестовывали до выяснения личности».

Так экономика доказывала, что она политическая.

А как же оперная певица Аллина, дочь потомственного почетного гражданина? Оказывается, и она ездила в Бежецк по чужим провизионкам.

«Приходилось заучивать все данные провизионки, а иногда и какие-то побочные сведения о человеке, по документам которого ехали. Приходилось и одеваться в поездку под стать личности, указанной в документе.

Воспоминания об этих поездках сохранили смешные и печальные случаи. Сереже (ее спутнику), как инвалиду с одной ногой, было трудно слезать со второй и третьей полок. Он больше смотрел за вещами и чтобы не заняли мамино место, когда она отлучалась: то на остановках — купить пирожков, добыть кипятку, то по естественной надобности, то на верхней полке становилось душно. Мама была в юбке, так что однажды сидящие внизу мужики крикнули ей: «Перестань шастать туды — сюды, надоело твою панораму глядеть!»

Другой раз мама с перрона, наслушавшись народного говора, закричала Сереже в окошко вагона: «Говори скорее, с чем тебе пирожки? С кашам или с грибам?»

Семейную хронику расцвечивает воспоминание о целой бараньей туше.

«…Но везти ее было не в чем — ни мешка, ни рогожи. Все же удалось купить мешок. Когда дома извлекли тушу, она, к общему огорчению и даже ужасу, оказалась коричнево-грязного цвета. Выяснилось, что мешок был из-под цикория. В большом оцинкованном корыте старались отмыть жирную баранью тушу, да не тут-то было, до товарного вида баран не отмывался, и намерение Сережи «спекульнуть» на редком товаре, чтобы хоть частично оправдать расходы на поездку, оказалось невыполнимыми. К общему семейному удовольствию злополучного барана пришлось съесть самим».

Один из самых популярных продуктов — яйца — также присутствует в семейной истории.

«Как-то маме повезло купить две или три сотни яиц, которые она бережно уложила в плетеную корзину размером с небольшой чемодан. Всю трудную дорогу мама оберегала корзину и, когда в Петрограде на вокзале наняла мужика, попросила быть особенно осторожным именно с нею. Мужик же, дойдя до трамвайной остановки, сбросил тяжелые вещи и, отдуваясь, оперся коленом как раз на злополучную корзину. И тут с криком: «Осторожно, яйца!», мама непроизвольно дернула ногой в сторону мужика и нечаянно ударила его по «причинному месту», отчего бедный взвыл и стал материться! Мама стала извиняться и с трудом уломала, чтобы он ее не бросал, а, как обещал, довез до дома».

В этой сценке есть что-то опереточное. Что хоть как-то роднит ее с профессией героини. Отсюда уже рукой подать к другим артистам — мира животных: кошкам. Невозможно говорить об Аллиной, не упоминая этих великих четвероногих виртуозов. Любой пустяк, всякая ерунда: скомканная бумажка, скорлупка, орех — превращается под их лапами в предмет игры. Достаточно взглянуть на пробежку какой-нибудь полосатой-усатой за бабочкой, как вспоминаются Пеле и Яшин в свой звездный час. Да что там! — батман Улановой и трепетание ножки Семеновой.

Так вот:

«Нас одолели крысы. Надо было искать кошку, что оказалось не просто, так как за послереволюционные годы почти всех собак и кошек горожане съели.

Наконец, кто-то из знакомых удружил, и мама купила за миллион рублей котенка трехцветной масти (по народному поверию — счастливой), которого за его кругленькое брюшко назвали Пузатиком, но, оказалось, что это Пузатиха.

К нашему огорчению, она мирно уживалась со все более наглевшими крысами, по 15 — 20 штук за раз вылезавшими по вечерам на кухню.

Через некоторое время я и Тиса подобрали тоже трехцветного котенка, которого соседи выкинули из окна пятого этажа, и этот котенок оказался кошечкой с прелестной хорошенькой мордочкой, чем-то напоминавшей маме дочь Марину, за что кошечка и была наречена Мариной.

Со временем Пузатик и Марина народили столько котят, что кошки стали одолевать нас пуще крыс. Лишь лет через восемь — десять нам удалось избавиться, вернее — почти избавиться от наших кошек, мы отыскали женщину, которая собирала бездомных кошек и получала дотацию от общества охраны и защиты животных. И умолили взять наших кошек к себе. Было это уже где-то в середине тридцатых годов. Но кошку Марину, которую за почтенный возраст стали называть Старухой, мама не отдала».

Упоминание об охране и защите животных достойно внимания. Особенно, если речь о 37-м годе.

Степан Степанович Балашов, автор мемуаров. Фото 1938 года, Ленинград
«Мама и я были в Москве, и однажды пришло письмо из Ленинграда от Тисы, в котором она сообщала, что кошка Старуха, видно, серьезно заболела, ничего не ест, очень похудела. Мама сильно разволновалась, взяла бумагу и стала что-то писать. Потом сказала мне: «Пожалуйста, сходи на почту у Никитских ворот, пошли эту телеграмму». Придя на почту, протянул листок, телеграфистка прочитала и как-то странно посмотрела на меня, как будто с возмущением и даже презрением, потом сказала: «Однако!», и тут, заглянув через окошечко, я прочитал: «Старухе постелите мягко лежать, позовите ветеринара, кормите фаршем». «Это о кошке» — сказал я и улыбнулся. В глазах девушки промелькнуло недоверие, потом они чуть потеплели, потом она недоуменно передернула плечиками, но, отдавая квитанцию, все же посмотрела сурово, строго и недоверчиво…».

В этих деталях время говорит о себе с присущей ему отстраненностью, вне истории — этой дани человеческого воображения. Попутно они свидетельствуют о том, что мы живем в мире, который синтезирован у нас внутри, и что он — совсем не тот, который на самом деле.

Этот эпизод хорош еще тем, что в нем мальчик, оставленный у печки-буржуйки, сам заявляет о себе. Как в 1918 году его образу сопутствует дрожание огня в печке и отблески на стене, так теперь — ветер времени. Но все по порядку.

«Недалеко от школы, где я учился, была церковь. Однажды кто-то из нашей дирекции пришел в класс с предложением проголосовать за то, чтобы послать прошение о снятии с этой церкви колоколов, звон которых якобы отвлекает от занятий.

Я не хотел кривить душой, мне колокольный звон совершенно не мешал, мне даже казалось, что он вносит какое-то успокоение, гармонию, поэтому я проголосовал против и, конечно, попал на заметку как ребенок с отсталой интеллигентской идеологией.

К тому же показалось, что наша милая, пожилая интеллигентная классная руководительница Юлия Петровна Струве как-то не очень уверенно проголосовала за снятие колоколов, и лицо у нее при этом сделалось печальное и какое-то отрешенное.

В перерыве между уроками я догнал Юлию Петровну в коридоре и тихо спросил, верит ли она в Бога. На долю секунды, приостановив шаг, она со скорбным, печальным лицом тихо ответила: «Верю!». «Тогда зачем же вы голосовали за снятие колоколов?» — спросил я с детской прямолинейностью и жестокостью. Продолжая идти, с секундной паузой Юлия Петровна тихо ответила: «Так было нужно!», и я почувствовал, что сделал ей больно.

В следующем учебном году Ю.П.Струве в школе не оказалось. Ушла она сама или ее уволили, заболела или была здорова, я так и не узнал, а совесть за допущенную жестокую нетактичность продолжала меня мучить».

Если вернуться к проблеме деспотии, навеянной упоминанием о 37-м годе, то эта сценка всего лишь вариация на тему диктатуры и вялости массы. На фоне ее простоты замечательный ответ: «Мы не знали!» заставляет спросить: «А если бы знали?…»

Остается напомнить, что семейство героев — в близком родстве со Станиславским, стало быть, неизбежны фамильные сцены, и одна из них — встреча Нового года — любопытна своими подробностями.

«Встреча предполагалась скромная, недолгая, стариковская, из посторонних будет только Лидия Михайловна Коренева (находившаяся в дружеских отношениях с женой Станиславского Марией Петровной Лилиной)».

Имя Лидии Михайловны обращает на себя внимание. Едкий М.А.Булгаков превратил ее в Пряхину, чтобы издеваться на лучших страницах своего незаконченного «Театрального романа». Блестящие старики Художественного театра не делали из этого тайны.

«Через короткое время в дверях появился Константин Сергеевич, в домашней пижаме (мне запомнилось — в серо-голубой, с широкими полосами), и за ним медицинская сестра Любовь Дмитриевна, несущая теплый плед для своего подопечного, что было совсем не лишним, так как в комнате было прохладно.

Константин Сергеевич поздоровался со всеми присутствующими общим поклоном, несколько смущенно извинился за свой домашний, непарадный вид, сел в кресло, и Любовь Дмитриевна тут же накинула на его спину и плечи принесенный плед».

Такого Станиславского — в домашней пижаме — нет даже у насмешливого Булгакова.

«Константин Сергеевич говорил о том, что Париж и Франция пели и танцевали, забыв тяжкие последствия и уроки первой империалистической войны… Дело начинает оборачиваться нешуточной подготовкой новой мировой войны, пока Франция и другие страны изъерничавшейся (как сказал Константин Сергеевич) Европы танцуют и развлекаются.

А ты, Маня, обратился он к маме, живя с семьей в Ленинграде, фактически живешь на границе и вам нужно перебираться сюда.

Затем заговорили тоже на всех волнующую, животрепещущую тему выпуска в МХАТе спектакля «Страх» по пьесе А.Н.Афиногенова, премьера которого только-только состоялась в последней декаде декабря.

Интерес и переживания присутствующих, и прежде всего Константина Сергеевича относились к неприятному, всех глубоко разволновавшему факту — на последних репетициях Константин Сергеевич вынужден был снять с роли старой большевички Клары Спасовой Ольгу Леонардовну Книппер-Чехову, из которой так и не получилось старой питерской пролетарки, несмотря на персональные упорные занятия с ней Константина Сергеевича. Пришлось передать эту роль актрисе Н.А.Соколовской.

Для Марии Петровны, дружившей всю жизнь с Ольгой Леонардовной, и, конечно, для Константина Сергеевича был болезнен сам факт произошедшего — вынужденное отстранение от исполнения роли старейшей актрисы, которая, естественно, очень переживала это».

На этом, думаю, и надо закончить, но прежде чем распроститься с приметами минувшего времени, сказать им: «Здравствуйте». И пусть, если это возможно, апостол Павел с первой страницы передаст привет Экклезиасту.

Валерия Шубина



См. также:
Особенности системы Мартингейл
Получить микрозайм с сервисом ZaimOnline-Ru – легко!
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005