Методические материалы, статьи

Зеркало и рамка: национально-политические мифы в коллективном воображении сегодняшней России

Базовый отечественный миф сложился в определенных группах образованного слоя России как ответ на травму, сопро-вождающую однолинейную, милитаризованную и до сих пор не завершенную модернизацию «закрытого» общества, как «ответ» на модернизационный «вызов». Это миф об исключительности России, об уникальности ее исторического предназначения и культуры, о превосходстве российского («русского», «советского») человека.

По форме и по функции этот миф — своего рода тавтология. Он обозначает границы национально-государственного сообщества и содержит эмоциональные символы его целостности. Все смысловые части мифа — представления об «органическом» характере общества и его культуры, о духовном богатстве и особой нравственности национального типа человека (его простоте и искренности, нерасчетливости и непредсказуемости, душевности и верности) — определяются при этом ключевой мифологемой особого пути. Однако они ничего не говорят о направлении и механизмах движения. Поэтому они не могут быть программой развития и не помогают ее выработать.

Характерно, что любые попытки придать «русской идее» какое-нибудь определенное содержание раз за разом терпели полный крах (последняя затея такого рода была не так давно предпринята аналитической группой при администрации президента РФ). Это важнейшее обстоятельство. Дело, видимо, в том, что интересующее нас «понятие» не содержит идеи развития, не включает идеальных представлений о будущем состоянии страны, а потому его в принципе невозможно рационализировать, сделать инструментально достижимым. Соответственно, на его основе нельзя выработать какие-либо политические цели тех или иных групп или государственных институтов. Собственно эта неоформленность, непроявленность — будь то русского пути, будь то русской правды, русского духа, русского человека — как раз и отмечаются в характерном для русского мифа образе непостижимости России для каких бы то ни было усилий «разума». Опять-таки показательно, что сам этот разум понимается приверженцами русской идеи как принадлежность «Запада», а потому трактуется исключительно как позитивистский, «плоский», «холодный» , «формальный». В любом случае, он — «не наш».

Каждый раз «русская идея» соблазняет умы ожиданием готовой, кажется, вот-вот последовать за нею программы развития, политической стратегии действия, тем самым возбуждая иллюзии возможного взаимопонимания и согласия разных общественных сил и групп. Тем не менее появление этого слова или лозунга в лексиконе той или иной политической группировки всякий раз означает лишь новое усиление тяги к консервации существующего порядка (в том числе в форме «реставрации прошлого»). В этом смысле всякий выход данного мифологического комплекса на поверхность общественной жизни есть симптом разложения патерналистского режима, очередного этапа этого разложения, указание на попытки связанных с режимом групп задержать распад системы. В конечном счете, роль этого фундаментального мифологического комплекса — служить механизмом психологической защиты и компенсации. Реальным мобилизационным и интегративным значением в политической жизни он, видимо, никогда не обладал, как не обладает и сейчас.

Зато идея особого пути входит в базовый сюжет национальной словесности и всего русского искусства последних полутора веков. Она предопределяет характеры основных героев и героинь, расстановку фигур спасителей и искусителей, врагов и помощников, развитие и оценку узловых ситуаций, сюжетные ходы и тупики. На отработке этого сюжета формируется отечественная литературная классика («русский роман», по формулировке Мелькиора де Вогюэ), представления о полумифологической истории русской культуры — ее «золотом» и «серебряном» веке, основных вехах, иерархии первых и вторых рядов и т.п. А дальше, ретроспективно, уже сама классика и представляющие ее избранники от Карамзина и Пушкина до Пастернака и Солженицына включаются в мифологизированный пантеон. Символическое значение Пушкина — сверхавторитетной фигуры родоначальника — в рамках описываемого мифологического комплекса совершенно исключительно.

Отсюда — три основных компонента российской национально-политической мифологии: миф о Западе, миф об угрозе, миф об особом человеке. Пусковой механизм всей этой связки идей и символов — представление о Западе (наш, собственный образ западного мира). Структура основного мифа двоична: внутри него задана особая смысловая граница, отделяющая «нас» от «них». Миф содержит значения зависимости и превосходства, ориентирован на догоняние и противостояние. Это дает возможности двойного прочтения (двойного кода оценки и истолкования тех или иных действующих лиц, событий и т.д.), так что активизироваться может то одна, то другая позиция и соответствующая ей перспектива.

Двойственность в понимании «Запада» крайне важна, поскольку «русский путь» в любом случае отсчитывается от этого мифологического начала координат. Воображаемый Запад придает смысл заложенному в миф «псевдоразвитию», как будто указывая направление движения («технологический прогресс», «цивилизованный быт», «потребительское благополучие»). Вместе с тем он парализует возможность собственно политического достижения подобных целей. Ведь все перечисленные преимущества европейских обществ воспринимаются как нечто «готовое». Характерна ходовая в России конца 1980-начала 1990-х годов утопическая формула «нормального общества», «нормальной экономики». Определяющие результативность этой экономики базовые системы и институты — демократия, рынок и социально-символический смысл денег, право и суд, культурные и религиозные ценности в их трудной истории — не берутся в расчет.

Для русского мифа путь, вообще способность меняться, открытое будущее — это, по обиходной формуле, «судьба России» (в мифологическом комплексе она — как бы сфера чистых потенций, отсюда — вся символика ее вечной молодости, нескончаемой дороги, неисчерпаемых ресурсов, будь то природных, будь то людских. Запад же воспринимается как уже реализовавшийся, статичный и в этом смысле относящийся едва ли не к прошлому (он в описываемой мифологии — что-то вроде начала координат). Но поскольку заимствовать западную технологию и благополучие само по себе никак не получается и попросту невозможно, то их, в свою очередь, наделяют негативными значениями соблазна, антинациональных начал, гибельных для «русского духа», чуждых России. Соответственно, образ Запада приобретает черты демонического соблазнителя, а его представители выступают «агентами» мирового заговора против России, геноцида русских и т.п. В более мягком варианте — по известной басенной формуле «зелен виноград» — достижения Запада переоцениваются как несущественные, ненужные и мелкие в сравнении с тем главным и заветным, чем, как подчеркивается, всегда владела Россия («духовность», «соборность», «русский характер»). Далее следует очередное «разочарование в Западе», подростковая обида на него, на его недостаточное внимание, уважение, помощь и т.п. — вся классическая симптоматика эмоциональной зависимости, безуспешного стремления от нее освободиться и неизбежно связанного с этим обстоятельством рессантимента. И вот уже три четверти наших опрошенных, по их заявлениям, не доверяют западным предпринимателям, 60 процентов (среди людей с высшим образованием — 65 процентов) уверены, что Запад, его экономические и финансовые организации хотят не помочь России, а ее поработить.

Наконец, именно действия Запада в их мифологическом преломлении оправдывают существование всех политических, военных, идеологических институтов по поддержанию «границ» российской державы, обеспечению ее безопасности. Так, в частности, возникает характерная апелляция к промежуточному положению страны между Западом и Востоком. С одной стороны, Россия — не Запад (поскольку несет в себе значения Востока), с другой — именно она защитила Европу от татаро-монгольского нашествия. Надо сказать, образ Востока в подобной геополитической мифологии — точно такая же двойственная структура, как Запад: Восток, Азия (прежде всего Китай, в какой-то мере Япония) предстают то враждебными России, поскольку она — часть Европы, «великая страна», входит в «большую восьмерку»; то, напротив, выступают воображаемым союзником России в ее экономическом, политическом, цивилизационном противостоянии Западу — прежде всего США. В любом случае, отмеченной позицией остается именно Запад. Образ Востока вторичен: он — производное от сегодняшних российских оценок Запада.

В этой своей двойственности современный миф (и русский миф, в частности) выступает механизмом консервации культуры и общества. Парные образы себя и «другого» моделируют простые, замкнуто-иерархические и неравноправные взаимоотношения, характерные для традиционного, статусно-сословного или «закрытого» общества. А ценностный барьер, делящий мир на «наш» и «их», позволяет переключать оценки и смысл действий участников мифологического сюжета по собственному усмотрению, при всех смысловых перипетиях сохраняя доминирующую позицию за собой. «Другой» здесь — не более чем превращенная фигура собственной несамостоятельности и несостоятельности. Мифологический образ врага, угрозы и т.п. вытесняет, замещает задачи рационального взаимодействия с другими в общем, реальном, немифологизированном времени нынешнего дня, практического действия.

Такая замкнутая парная конструкция — а по подобной модели конструируются взаимоотношения в парах «народ» и «власть», «интеллигенция» и «народ», «подлинные интеллигенты» и «образованщина» — как бы обосновывает сама себя. А потому несет в себе характеристики предопределенности, неотвратимой собственной «логики». Она недоступна рационализации, в принципе непроверяема и в этом смысле герметична. В нее можно быть только включенным (и тогда ты будешь причислен, признан, почувствуешь себя «своим») или не допущенным (и тогда ты — «чужак»). Всегдашняя проверка на «своих/чужих» — одна из прагматических функций мифа. Так же как «закрытость» — характерная черта любых мифологических построений. Миф по самой своей функции — отделять чужих и сплачивать своих — как бы обращает и замыкает «внутрь». Он в принципе не содержит высоко обобщенных, предельно идеализированных символов и значений, ориентирующих на универсальные ценности.

Вся подобная конструкция непроницаемого и самодостаточного целого — это особый механизм организации отечественной культуры, ее, так сказать, «понижающий трансформатор», задача которого — сводить многообразие и выбор к минимуму, устранять даже призрак сложности из любых социальных (экономических, политических) взаимоотношений. Борьба за подобное упрощение — устойчивая традиция образованного сословия в старой и новой России, говорящая о его глубокой фрустрированности, неуверенности в своих силах и своем времени, застарелом комплексе собственной неуместности и неполноценности. Не случайно наиболее популярные характеристики, заложенные в позитивный автостереотип русского (советского) человека, — это, по данным ВЦИОМ, именно «простота» и «открытость». В таком виде и сочетании они заданы, конечно, структурой и содержанием базового мифа.

Разумеется, в сколько-нибудь систематическом виде весь этот мифологический комплекс встречается лишь у русских националистических идеологов конца прошлого века — той эпохи, когда в России собственно и завершается оформление национальной идеологии. Мы теперь обнаруживаем в наших опросах лишь те или иные следы, осколки этой мифологии в массовом сознании, в риторике каких-то политических группировок (а они в наших условиях лишь заимствуют и выносят наверх массовые настроения, стереотипы реакций). Она воспроизводится в практике школьного преподавания, прежде всего русской истории и литературы, а также в деятельности средств массовой информации (особенно — наиболее массового канала, телевидения), в идеологических выступлениях ведущих политиков и фигур бюрократии среднего звена (многих губернаторов, например).

Впрочем, в последние годы она все чаще проникает уже и в труды по этнографии, этнопсихологии, в монографии историков, книги по идеологии русской словесности, по культурологии. Характерно, что те или иные компоненты этого мифологического комплекса использует сегодня как официальная власть, так и ее оппоненты от левого центра до коммунистов-анпиловцев и национал-большевиков. При дефиците национальных и других иттегративных символов в современном российском обществе данный мифологический набор остается доминантным. К его ресурсам обращаются как люди старшего поколения (поскольку они по большей части не знают ничего другого), так и те социальные слои и cтруктуры, которые десятилетиями связывали и сейчас связывают свое существование с сохранением централизованного государства советского типа, кто заинтересован в прежних возможностях влиять на власть. Речь идет прежде всего об интеллигенции государственного аппарата образования, институтов воспроизводства апробированных образцов культуры по образцу старого минкульта, госкино или госкомиздата, отчасти — уже о новом, полугосударственном, получастном культурном истеблишменте.

Вместе с тем, по данным наших опросов, этот комплекс в 1990-е годы распадается, теряет свою обязательность и нормативную силу. И прежде всего, его действие ослабевает среди более молодых и образованных россиян в крупных городах, в более активных группах, добившихся жизненного успеха, в целом позитивно воспринимающих настоящее и будущее, более позитивно оценивающих и самих себя. Одновременно в этих группах более критично воспринимается стремление России в прошлом силой навязывать другим народам свое представление об истине, со стыдом вспоминается опыт государственного террора и ГУЛАГа. Эта критичность распространяется и на многие черты русского «национального характера» — привычку к зависимости и работе из-под палки, лень и лукавство, прожектерство и склонность к пьянству.

При этом в обществе, в различных его группах меняется характер проявлений исходного комплекса: из активной и даже агрессивной формы он переходит в более пассивную. Для большинства речь идет уже не об экспансии национального целого или единственно верного учения, а лишь о сохранении этого целого, об идеологической самозащите. В конструкции мифа — у разных групп в разной мере — повышается удельный вес именно тех смысловых частей, которые несут значение самоизоляции, молчаливого претерпевания своей судьбы, выживания в экстремальных условиях принудительного существования, страдательной жертвенности.

Однако процесс этой эрозии — не линейный. Номинально-советские, миссионерски-завоевательные, воинственно-идеологические составляющие мифа отчасти теряют силу. В целом в российском обществе слабеет «сознание подопечных», заставляющее отождествляться с государством и рассчитывать на помощь властей. Напротив, на первый план теперь выдвигаются производные от социалистической идеологии ожидания социальной справедливости и имущественного равенства, начала традиционной коллективной солидарности, общинной нравственности (нерациональность, осуждение стяжательства, соборность, неформальность отношений и оценок). Растет ностальгия по былому величию Державы, ее воинским победам и полувоенному укладу, по сталинской, но особенно — брежневской эпохе, вообще отождествление с прошлым и его символами (великие люди, особенно вожди и полководцы, прежние праздники и обычаи).

Главное, что связывается теперь россиянами с мыслью о русском народе, это именно «наше прошлое, наша история» (так высказались 48 процентов ответивших в 1999 году, десятилетием раньше эту позицию выбирали 24 процента). Соответственно усиливаются и антизападнические (в частности, антиамериканские) составляющие. В частности, их резкий, массированный выброс спровоцировали и в своем роде легализовали последние события в Югославии.

Неготовность и нежелание абсолютного большинства российского общества вместе со средствами массовой информации разбираться в случившемся (в том числе в исторической ответственности за него СССР и Сталина, всей национальной политики коммунистической власти в послевоенной Югославии и на Балканах), подхлестнутые глубоким политико-экономическим кризисом в самой России, вылились в несравненно более простую, привычную форму неприязни к тому же «Западу», узаконили ее открытое выражение. Так, по данным на середину апреля, 56 процентов респондентов винят в военном конфликте вокруг Косово именно Соединенные Штаты и НАТО (8 процентов видят причину случившегося в «жестокости югославских властей», 11 процентов — в «провокациях албанских сепаратистов»). Соответственно, в сумме 53 процента опрошенных относятся сейчас к США, по их заявлениям, «в основном плохо» и «очень плохо».

При этом прежние составные части — скажем, элементы социалистической риторики — соединяются с неотрадиционными символами и идеями. Они в советское время были запрещены, вытеснены из сознания, полускрыты и в этом смысле составляют компонент сравнительно новый. Речь, например, о религиозных стереотипах, обрядовом православии, более того — о начатках оккультных и магических практик, которые (не в последнюю очередь, усилиями нынешних масс-медиа, включая рекламу) соединяются во фрустрированном массовом сознании с надерганными из случайных источников сведениями о новейших техниках самолечения, социальной терапии и т.п. Понятно, что все компоненты претерпевают в этом симбиозе самые неожиданные смысловые трансформации.

Однако совершенно уникальное значение в контексте всех последних лет в рамках русского мифа в целом приобретает, конечно, Отечественная война. Символический смысл перенесенных испытаний, цена завоеванной героизмом и терпением победы — а фактически это единственное позитивное событие всей советской истории — подкрепляют весь распадающийся сегодня базовый мифологический комплекс, соединяют его отдельные, разрозненные элементы — мотивы, героев, связанные с ними чувства, реальные воспоминания, ностальгические «фантомные боли». На нынешний день символы той войны и победы остаются, видимо, самым весомым, если вообще не последним позитивным доводом в пользу особого русского пути и особых качеств русского человека.

1 Гудков Л.Д. Победа в войне: к социологии одного национального символа// Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. -1997. — #5. — С.12-19.

В основе статьи — материалы анализа и коллективного обсуждения в ходе работы над проектом «Русский миф» вместе с Ю.А.Левадой, Л.Д.Гудковым и Н.А.Зоркой.

Закладки-Bookmarki:

Борис Дубин



См. также:
Все о выборе онлайн-казино: памятка начинающему гемблеру
Все, что вы хотите знать об игровых автоматах
Повышение квалификации специалиста по закупкам
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное
Доставка пиццы в Краснодаре – лучший вариант для вкусного обеда Каждая пицца от сети пиццерий Pizz'n'roll – это непревзойденное искусство наших талантливых поваров. Они умеют творить настоящие чудеса. У нас очень быстрая доставка пиццы.

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005