Методические материалы, статьи

Мышление как дар и окаянство

«Есть один-единственный способ, чтобы люди стали сильнее организации: усиление организации должно сопровождаться усилением человеческих индивидуально-личностных потенций. В стране не должно быть лопоухих людей, глупых — люди должны быть умными, и тогда они справятся и с тоталитарной организацией тоже. Я не обсуждаю вопрос, как они справятся, но справятся, я в этом убежден. Советский человек должен быть самым сильным человеком, поскольку он живет в самых тяжелых условиях. Так я рассуждаю».

Это слова из лекции, прочитанной Георгием Петровичем Щедровицким в 1989 году. Перестройка и гласность не изменили для него картину устройства общества: в стране, по его мнению, по-прежнему был тоталитаризм, лишь видоизмененный; то же самое, как он считал, ожидало и развитые страны Запада. Мир организаций так устроен, чтобы непременно порабощать человека. А человек так зависим от своего социального и культурного окружения, от места в обществе, от личной биографии и всей истории человечества, что у него почти нет выбора.

Все-таки почти…

Вся советская наука развивалась больше на домашних семинарах, чем в научных учреждениях, которые в лучшем случае становились их продолжением, в худшем — отбыванием положенного за хлеб насущный между двумя семинарами. Если, конечно, люди хотели развивать науку, заниматься ею, а не карьерой, сплетнями и прочими способами приятного времяпрепровождения служащих. Среди прочих известных семинаров знаменитым был и Московский методологический кружок, зародившийся в странные для этого времена — в самом начале пятидесятых годов и позже прочно вошедший в интеллектуальную жизнь страны под названием «семинар Щедровицкого».

Он явно выпадал из знакомого ряда. Он не был ни дружеским пиршеством застоявшихся умов, ни вполне академическим заседанием, ради сохранения традиций научной честности и беспристрастности укрытым на кухне дома. Эта жесткая школа интеллектуальных драк по жесточайшим правилам логики до сих пор вызывает бурные эмоции, разделяя вспоминавших на непримиримых противников и восторженных сторонников. Готовность щедровитян решать абсолютно любые по содержанию проблемы из любых сфер и сейчас приводит многих в недоумение или заставляет смеяться над их наглостью — ровно до тех пор, когда проблемы, как ни странно, действительно окажутся решены. Их агрессивность — слабая тень агрессивности самого Г.П., увлеченного процессом решения задачи, — вызывает инстинктивный отпор, желание защититься, отгородиться до тех пор, пока не приходит понимание, что в этой агрессии совсем нет никакой злобы, только одержимость движением мысли, и пока незаметно для себя человек не оказывается втянутым в это движение…

Итак, началось все это в пятьдесят втором — пятьдесят третьем годах. «Дело врачей». Обвинения в космополитизме спецов известно какой национальности. Один из исследователей времен и закономерностей сталинского террора Никита Петров уверен, что дело шло к крупнейшей бойне. Действительно: надо было вырезать все поколение глотнувших горькой военной свободы, побывавших за границей, успевших удивиться эффективности загнивающего буржуазного хозяйства. Да и последнее поколение начальников засиделось на своих местах, успело пустить корни, обрасти связями, то есть стать менее управляемым. По мнению Н. Петрова, только смерть Сталина уберегла нас от новой волны террора, грозившей перерасти в девятый вал.

Странно, как люди могли не то что наукой заниматься, а и просто любить, рожать детей, мыть посуду и готовить обед, изображая устойчивость быта в те времена, когда кто-то исчезал по ночам, ходили слухи о бессудных расстрелах и пытках, о страшных концентрационных лагерях и никто, ни один человек не мог чувствовать себя в безопасности и быть уверенным в завтрашнем дне.

И уж тем более — совсем смешно! — заниматься в те времена философией, сплошь проникнутой идеологией, колебавшейся в своих откровениях вместе с извилистой линией партии, где каждый шаг — как по минному полю и любое утверждение, признанное ошибкой, автоматически становится последним в карьере, а то и в жизни.

Представьте себе: жил, функционировал, бурлил, учил студентов, набирал аспирантов такой вот факультет. Слава, конечно, у него была не слишком доброй; проректор, оформлявший перевод Щедровицкого с престижнейшего физического факультета (это, вспомните, было после Хиросимы и Нагасаки, а МИФИ и МФТИ еще не было) на философский, пытался остановить способного студента: вы что! Да это же помойная яма! В ногах будете валяться, чтобы опять куда-нибудь перевел, а я уже помочь не смогу…

Не уговорил. Георгия Петровича вообще, кажется, никто никогда ни в чем не мог уговорить, даже отец, которого он очень любил и почитал. То есть сначала-то уговорил, и Г.П. поступил-таки на физический. Но авторитета отца не хватило, чтоб его там удержать.

Именно судьба отца подхлестнула интерес Георгия Петровича к устройству общества и судьбе человека в нем; вообще-то интерес социологический, но такой науки тогда в нашей стране не водилось и за ответами на многие вопросы надо было идти к философам. Впрочем, с такими вопросами, наверное, тогда лучше было бы вообще ни к кому не ходить.

Семейный клан всю жизнь стоял за спиной Георгия Петровича, его оберегая, определяя его интересы и тщетно пытаясь определять также границы этих интересов. Он слишком часто менял школы, чтобы класс или учителя смогли составить конкуренцию влиянию семьи (сам он считал, что именно это обстоятельство на всю жизнь превратило его в индивидуалиста, который никогда не может вполне слиться с коллективом, даже если искренне хочет этого).

Семья же предъявляла ему несколько моделей поведения в обществе той поры. Отец — прирожденный делатель и технолог, последовательно и страстно (как позже все будет делать и Г. П.) реализовывал свои коммунистические идеалы, создавая авиационную промышленность, и старался не видеть, что происходит вокруг. «В этом смысле социализм строился совершенно естественно, — много позже говорил о поколении отца Георгий Петрович, — это был естественноисторический процесс, в котором они вроде бы, с одной стороны, и принимали участие своими действиями, своей работой, а с другой — фактически не принимали никакого сознательного участия».

Что-то вроде муравьев…

Впрочем, отец, на самом деле, много чего понимал. Когда он отговаривал сына идти в философы, в его аргументах фигурировало и начетничество, и отсутствие подлинной работы, и возможный лесоповал в конце.

Но когда его самого при очередной перетряске ЦК начали выживать с работы, а заодно и все его идеи специализации ради технологического подъема отрасли объявили ошибочными, он почему-то решил, что сами эти идеи, раз они правильные, непременно должны кого-то убедить, и отправился доказывать свою правоту к секретарю ЦК правящей партии. Секретарь небрежно, полируя ногти, выслушал его и воззвал к его здравому смыслу: сам я ничего в самолетостроении не понимаю, кому же мне верить — тебе, выгнанному, или победившему твоему противнику?!

Отца выгнали с работы, добились его признания в ошибках на публичном судилище, но не убили: достаточно было его сломить, дальнейшее всерьез никого не интересовало. Сын сделал из этой истории несколько очень важных выводов: работать надо там, где, будучи выгнанным, можешь унести все с собой и остаться самим собой (этому критерию занятия философией как раз отвечали); ввязываясь в борьбу, надо четко понимать, до каких границ ты можешь идти, чтобы не уничтожили; и, наконец, чисто булгаковское: никогда ничего не просить у вышестоящих.

Старшие брат и сестра отца демонстрировали другую модель поведения: в прошлом революционеры и видные партийцы, они быстро все поняли и дальше, не мороча себе и другим голову, нашли себе некое укрытие: брат — в локальной работе, сестра — в семье и детях. Настроены были крайне скептически, что, наверное, подкупало юного Г.П. мужеством понимания ситуации. Но этот путь был совсем не для него: он унаследовал от отца страсть к деятельности.

В доме постоянно бывали видные партийцы, всерьез относившиеся к идеям, на которых построили свою жизнь; потом они исчезали, их место занимали другие. Наверное, это подготовило Георгия Петровича к идее, позже взятой на вооружение отцами-основателями Московского методологического кружка, о мышлении как самостоятельной субстанции и о том, что человек в принципе живет в идеальном, им самим сконструированном мире.

Отец был убежден, что будущее страны и ее положение среди других стран зависит от уровня развития технологии, и полностью передал это убеждение сыну; только тот занялся не технологией самолетостроения, а технологией мышления. Он хотел понять, как «устроена» эта жизнь, в которой идеи так много значат, только никого не могут спасти.

Более самоубийственного желания в тех условиях, пожалуй, трудно придумать.

У отца он научился много и с азартом работать: в поисках истины еще старшеклассником переписывал тома «Капитала», изучил все тома всемирной истории, они утвердили его позже в мысли о социально-исторической природе мышления.

Потом был физический факультет, а потом — все-таки философский. Эта помойка…

Помойка?

Георгий Петрович потом скажет, что нигде тогда не видел таких людей, как на философском факультете. Он называл много фамилий; некоторые хорошо известны нам и сейчас. Мераб Мамардашвили — позже самый любимый и востребованный философ советской интеллигенции, автор книг, которыми зачитывались. Эвальд Ильенков, рано умерший талантливый неогегельянец. Александр Зиновьев, старший в группе, составившей Московский методологический кружок; прошел войну; серьезный логик; уйдя из кружка, написал несколько философских романов и повестей («Зияющие высоты» и другие); вынужден был уехать в Германию, откуда вернулся изменившимся до неузнаваемости. Борис Грушин, ставший во время оттепели одним из отцов-основателей советской социологии нового периода.

Другие фамилии известны не столь многим, но истории с ними связаны самые несусветные для нашего представления о тех временах. И о тех дискуссиях, которые партком часто принимал решение прекратить, а председательствующий не мог этого сделать.

«Ойзерман оказался в очень трудном положении. Там было много его аспирантов, и единственное, что он мог, это говорить им, скажем, обращаясь к Кудиновой:

- Слава Ивановна, вы ошибаетесь, вы не хотите выступать, вы хотите защищать диссертацию у нас на факультете.

- Нет, я хочу и диссертацию защищать, и выступать.

- Но две эти вещи сделать нельзя — либо выступать, либо защищать диссертацию.

- Ну, тогда — выступать».

Это было сразу после смерти Сталина — такой странный период всеобщего оцепенения и одновременно бурных дискуссий, в которых впервые тон задавали не облеченные регалиями и властью старшие, а именно молодые. Потому что они чувствовали перед собой как бы чистое поле, осваивать которое им предстояло.

«Тайны — как делать философию или логику — мы не знали, — вспоминает Георгий Петрович, — никто ее не передавал, и, по сути дела, мы жили без учителей, преподавателей своих не уважали и не ценили, поскольку они были малограмотными и «что изволите», и взяли на свои плечи ношу, которую нельзя было брать, поскольку плечи-то были никак не развиты. Но я так понимаю, что в жизни вообще не знания играют какую-то роль и не умение делать, а только человеческая личная претензия, окаянство, твердая уверенность, что мы можем сделать все, что захотим, если разумно будем хотеть…»

Хорошая оговорка — насчет «если разумно будем хотеть». Только тут имеется в виду вовсе не привычное «по одежке протягивай ножки», а разумность высшего, философского и логического порядка: они все-таки жили в мире идей куда больше, чем в мире карьер и арестов.

Георгий Петрович позже подведет под это и теоретико-идеологическую базу: «…Люди живут не в мире природы, не в мире объектов и даже не в мире социальных отношений. Для того чтобы жить, каждый человек должен построить пространство мышления и деятельности…» В первые двадцать пять — двадцать восемь лет жизни каждый из нас выстраивает это вполне идеальное пространство из событий, впечатлений, знаний об окружающем мире, его устройстве, закономерностях, о своем месте и назначении в этой маленькой индивидуальной вселенной.

События, впечатления и знания нам заданы, они определены эпохой и конкретным местом человека в социальной структуре общества: если вы выросли в семье графа, банкира или просто современного интеллигентного человека, в соответствующей атмосфере чтения и рассуждения как естественных человеческих потребностей, вы будете, как минимум, читать и писать, а как максимум — еще и мыслить («Уважаемые коллеги, — эпатировал свою аудиторию на одной из последних лекций Георгий Петрович. — Зачем вы хотите мыслить? С чего это вам далось? Играть фуги Баха — необязательно, а мыслить почему-то обязательно. А танцевать падеспань вы умеете?») Если же ты родился и вырос в семье средневекового свинопаса или в «вороньей слободке» Ильфа и Петрова, то читать и писать (в последнем случае) вас научат, но мыслить вы вряд ли будете.

Однако из всего потока событий, впечатлений и знаний вы используете на создание собственного идеального пространства жизни далеко не все, но лишь отобранное вами, просеянное через сито ваших ценностей, которые, конечно, тоже производны от ценностей эпохи и ближайшего окружения, но все-таки сама их «сетка» сколачивается вами, при активной вашей вовлеченности в этот процесс. Впрочем, процесса может и вовсе не случиться, и вас будет носить по жизни поток событий, не складываясь в нечто осмысленное и цельное.

Но если это все-таки с вами случилось, вы и будете жить и действовать в этом идеальном пространстве, определяя цели и выбирая средства для их достижения в его границах.

Вся эта теория сложилась позже. А пока они сначала вчетвером (Зиновьев за старшего, с ним — Щедровицкий и Грушин, позже присоединился Мамардашвили) ходят целыми днями по Тверской, сидят в пивных барах, рассуждают, обсуждают, спорят, отделяют мышление от материи реальности в особую субстанцию, ищут ее структуру, пространство ее развития. И выступают повсюду, где подворачивается трибуна или кафедра.

«И слава богу, что тогдашняя профессура философского факультета МГУ была не очень образованной и очень догматичной, — рассказывал Георгий Петрович. — Догматик вообще прекрасный оппонент: чтобы мысль развивалась, нужны очень жесткие, доведенные до предела оппозиции. Для меня, во всяком случае…»

Публичные споры вскоре были вынужденно перенесены в наименее политизированную сферу — логику. Тем не менее они оставались темпераментными, зажигательными и, естественно, привлекали студентов, которые потянулись к Щедровицкому. Особые студенты, которые никак не могли вписаться в систему.

«Их становилось все больше и больше. Тогда, в 1954-55, — примерно 200 человек. Такого не могло быть ни в каком американском университете — у них нет столько «лишних людей», с которыми ростовский философ М. К. Петров связывал происхождение мышления в европейской культуре…»

Выделив мышление в особую субстанцию, друзья стали думать, как она устроена, по каким законам функционирует. Им предстояло ни много ни мало выстроить концепцию нового мира, который, по их понятиям, принципиально отличается от мира природы. Тот — мир естественного, равнодушной материи, всегда равной самой себе (почему ее и можно изучать естественонаучными методами, в которых любое утверждение можно воспроизвести, измерить и проверить).

А мышление? Формируемое историей и социумом, оно представлялось им чем-то вроде кентавра: одновременно естественным и искусственным. Естественным — поскольку развивается как бы само по себе, независимо от воли и ума отдельного человека: не дано человеку выбирать ни эпоху, ни социальный слой, которые во многом определяют его способность мыслить и средства, которые он для этого использует. Сам процесс мышления, его инструментарий и внутренняя логика не формируются одним человеком, даже гением, они даны ему, когда и если он вовлекается в этот процесс, и он чувствует себя в известном смысле ретранслятором, «приемником», через который этот объективный для него процесс осуществляется.

Но и искусственным, поскольку, на самом деле, не только гении, но и обычные — однако мыслящие — люди вносят в него каждый свою «капельку», свой поворот мысли, движение своей воли к своей собственной цели, и все это в конечном итоге формирует процесс как таковой.

Разрабатывать теорию мышления как особой субстанции (потом еще и деятельности, потом — мыследеятельности) и тем самым продолжать дело Московского методологического кружка выпало Георгию Петровичу Щедровицкому: остальные отцы-основатели к 1957 году разошлись и занялись каждый своим делом. А с Щедровицким остались те самые «лишние» студенты и аспиранты философского факультета, позже — других факультетов, других институтов, младших и не очень младших научных сотрудников совершенно разных профессий: геологов, химиков, строителей, психологов, которыми кружок постоянно обрастал, втягивал в себя. Потом кто-то уходил и основывал «свое дело»: создавал группу «системщиков», например. Кто-то просто уходил, не выдержав темпа, заданного председателем собраний, и его жесткости.

«Мы искали формы групповой работы, — рассказывал Георгий Петрович. — Одновременно разворачивались не один, а три, четыре, пять докладов». Одни докладывали, другие их критиковали, третьи ставили все в «исторический контекст», создавая массу ассоциаций. Пятые отрабатывали логические и методологические средства анализа. Один из давних членов семинара жаловался, что никак не может договорить до конца: его прерывают рассуждениями по поводу рассуждений, рефлексией по поводу следующей рефлексии, и так бесконечно — доклад мог растянуться на год, на три года, на пятилетие. Рассуждение становилось многослойным. «Тут могла возникать и чисто психологическая игра».

Играли всерьез: искали способы описать и овладеть категорией искусственного, которое изучать следовало вовсе не так, как изучают природу. Искусственное проектируется и создается активной целенаправленной волей человека, к которой не применим изучающий взгляд естествоиспытателя, направленный на равнодушную, всегда равную самой себе природу. Если выстроить это новое основание мира мышления и деятельности — категорию искусственного, можно будет, опираясь на это, готовить настоящих проектировщиков, Инженеров с большой буквы.

«Я ведь понимаю, что инженеры на самом деле советской стране не нужны, как они не нужны при общинно-родовом строе или при феодализме. Но мы сможем формировать, образовывать инженеров в подлинном смысле слова и вопреки социальным, социально-экономическим и социокультурным структурам. Они и сами найдут себе место. И, в частности, они будут тем революционным классом или революционной прослойкой, которая будет двигать страну вперед и поможет вытащить ее из ямы…»

В 1963 году метдологический кружок объявил новую программу: разработка теории деятельности (ТД). Позже мышление и деятельность слились воедино, в «мыследеятельность».

Пафос преобразования мира, вдохновлявший в свое время отца Георгия Петровича и лучшую часть его поколения, не чуждый и части поколения Георгия Петровича, умудрившейся выжить и сохранить себя в особом идеальном пространстве жизни, этот неумирающий дух пронизывал и его последние работы, и его последние лекции. «Надо начинать с идеи, потом разворачивать ее в систему… программ и проектов… А это значит: работать с людьми; это требует активного отношения к жизни и установки на переделку мира».

Начинать надо было с идеи, то есть с мышления, переходящего в действие.

Друзья и соратники о Г. П.

Я познакомился с Георгием Петровичем в мае 1978 года в Киеве, на пленарном заседании Всесоюзной конференции по проблемам искусственного интеллекта. Это было регулярное помпезное мероприятие с участием академической номенклатуры. Слушал доклад Георгия Петровича. Несмотря на полную темноту в вопросах лингвистики, я все понимал, а увлеченность докладчика темой была просто заразительной. Постепенно жесткие и точные тезисы докладчика стали вызывать в зале волны возмущения и протеста, переходящие в выкрики и вопли. Я тогда, конечно, не понимал, что логика и суждения Георгия Петровича прямо противоречили догмам, ученым степеням и званиям, кафедрам, лабораториям, социальному статусу, мафиозным присоскам подавляющего большинства «ученых». Багровые лица, жирные затылки, ерзающие ножки, шум, возня и над всем этим ставшая чуть более громкой и артикулированной речь Георгия Петровича, рассказывающего про эксперименты Швачкина и его детей, говоривших «гок», «бок» и «гок-бок».

Концовка доклада по драматургии очень напоминала скандал. Шел живой обмен оскорблениями между докладчиком и залом.

Конечно же, «ученое сообщество», за редким исключением, ненавидело Георгия Петровича.

А. Зинченко (Киев)

То, что говорил Г. П., отвечало моим желаниям делать любое дело правильно, культуросообразно, осмысленно с точки зрения целого. В интересах дела. И еще: оказалось, что можно что-то сделать, не предавая себя.

Среди научной (про другую не знаю) интеллигенции в 70-х — начале 80-х годов была очень распространена этика такого рода: «Если гнусности совершаются, и я этому помешать не могу, то пусть хоть они происходят не через меня». «Ohne uns», «без нас» — говорили мои друзья, родители и коллеги, уходя в свое дело: математику, физику, компьютерщину. С детства для меня это была единственная позиция, делавшая жизнь осмысленной и сохраняющая возможность и честной работы, и гамбургского счета. Но стоило мне познакомиться с тем, что делает Георгий Петрович и как он строит жизнь вокруг себя, как этика неучастия стала не нужна: осмысленность забила через край!

Тот кружок, куда я постепенно ходил, давал возможность вытравить из себя советского человека с его халтуртрегерством, завистью и карьеризмом, склонностью к интригам, к безнаказанным пакостям ближнему, к фиктивным действиям и к сокрытию своих оснований и побуждений. В кружке все делалось открыто и на пределе возможностей — так, как делаются ходы в шахматах, где лишь от игрока зависит, сможет ли он понять и выявить замысел и интригу противника; при этом доска — перед тобой.

Г. Копылов (Москва)

К тому времени я давно уже был доктором, завлабом и чувствовал себя в профессиональной среде спокойно и уверенно: в содержательном плане у меня просто не было серьезных оппонентов…

При обсуждении доклада на семинаре произошло неожиданное. Некто неизвестный начал задавать мне вопросы, на которые я не мог ответить, а такого со мной много лет не бывало. Вопросы-то были понятные, ставились в очень симпатичной мне форме — жестко и точно, но поворачивали мою старую схему каким-то таким образом, что она едва ли не обессмысливалась. И точно так же мои попытки ответить наталкивались на реплики, демонстрировавшие несостоятельность ответов. Ощущение было такое, что в привычной студенистой аудитории, откуда ни возьмись, появилась какая-то твердая точка опоры (и отпора). Так мы познакомились с Георгием Петровичем.

М. Рац (Москва)

Я пошел на философский факультет Московского университета, чтобы узнать, где и каким образом исказили Маркса, строя советский вариант социализма. Здесь в конце первого курса встретил ГП, который сказал, что бить стекла — пустое занятие. «Любая социальная революция начинается с революции в мышлении. Мы, логики и методологи, готовим ее». Эта фраза перевернула мою жизнь и определила ее ход.

Б. Сазонов (Москва)

Сложился поразительный феномен саморазвивающегося организма, активно ассимилирующего свою собственную историю и свою среду. Богатство материала — идей, ходов, проработок громадно. Дело историков и аналитиков освоить его и включить в оборот. И состоявшийся факт истории: что движение этого организма в своих проявленных сколках оказало многообразное влияние на судьбу российского общества. Никак не касаясь содержательной стороны, повторю лишь то, что в свое время отметил один из старейшин ММК — Никита Алексеев. Наверное, мы были самым свободным сообществом, легально существующим в СССР с начала 50-х годов по конец 80-х. Более свободным, чем диссидентские круги. (Что не исключало взаимных контактов: тот же ГП был исключен из КПСС в конце 60-х годов за подписание очередного письма протеста.) Мы не боролись с советским строем, что вольно или невольно вынуждало бы нас становиться с ним на одну плоскость. Мы де-факто относились к нему как к уходящему объекту критики или как к преодоленному и преодолеваемому прошлому и выходили на будущее, простраивая его мыслительные и деятельностные средства.

Б. Сазонов (Москва)

Мне кажется, настанет время, когда мышление вернется в Россию как нечто необходимое, а новые поколения смогут пережить ту радость «мыследеятельностного бытия», что переживали мы. Они сделают это сами и по-новому, но, надеюсь, соотнесутся с нашим опытом, поместив его в удивительную человеческую конструкцию — культурно-историческое воспроизводство.

Б. Сазонов (Москва)

Я имел как счастье общения с гигантом мысли, так и досаду от его любви к преувеличениям, от игры в критику безотносительно к полноте ситуации и особенностям личности критикуемого. При этом он, как рыцарь, предупреждал, что «бить будет больно, иначе не вытрясет из меня пыль». Щепетильность же он относил к интеллектуальным атавизмам. Было ощущение огромного напряжения мысли, некоей машины, в движение которой жестко вовлекались многие. Настроение безальтернативности, непоколебимости мыслительной работы и поиска сопровождали все первые годы пребывания в ММК и сохранялись в подсознании в дальнейшем, даже в период автономного движения уже в своем семинаре.

О. Анисимов (Москва)

У него манера такая была: выпихивать людей в самостоятельность. Мы стоим на плечах своих учителей и кичимся короткостью нашего знакомства, а потом удивляемся бесцеремонности или забывчивости своих учеников, обижаемся… Он же не делал трагедий из потерь, находил новых учеников и спешил, спешил, спешил ухватить как можно больше разных недоумков с просветами.

А. Левинтов (Москва)

Что привлекло лично меня — так это способность Георгия Петровича сложные проблемы превращать в схемы, теоретические картинки, схватывающие самую суть дела. Я, как и многие аспиранты физтеха, испытывал тогда большую тягу к знаниям о человеке, обществе, о философских проблемах. Но при этом никакого доверия к преподавателям общественных наук мы не испытывали, разделяя общее мнение, что вся эта философия — болтовня по указанию очередных съездов. На этом фоне Георгий Петрович задел очень глубокие струны во многих душах знаний — это быстро отметили. Он вел за собой в мир мысли.

С. Попов (Москва)

Ирина Прусс



См. также:
Игра с живым дилером
Выбираем геймплей по шансам
Повышение квалификации специалиста по закупкам
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
Межкомнатные двери - ульяновские межкомнатные двери цены.
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005