Методические материалы, статьи

Один

Самое из ряда вон происшедшего со мной это бульшая часть исследований, поскольку все это сделано, в сущности, в одиночку. Если человек один плывет на лодке, один идет по болоту, один лезет на дерево… все один.
Сергей Ганусевич

…Каждый стоит столько, сколько стоит то, о чем он хлопочет.
Марк Аврелий

А было двое
Сто двенадцать пятьдесят на все про все. Семьдесят пять дней, поезд, маленький самолет — сто двадцать километров через таежные болота — девять рублей. «И опускаемся. Вот и мы. Впервые в жизни ». Два студента, только что окончивших первый курс биофака МГУ, Алеша Поярков и Сережа Ганусевич. Официальной практики в том 1977 году у них еще не было, но по кружку узнали от друзей, что те в прошлом году были в экспедиции на Поное, и вот соблазнились, поехали. «И началась эпопея, — говорит Сергей, — заманившая нас на всю оставшуюся жизнь ».

С собой было немного харчей и от руки нарисованная на кальке карта — клочок бумаги чуть больше тетрадной странички: вот река, вот озеро, тут другое — все. Прошлогодние ребята и нарисовали. И ни лодки, ни мотора. А перед ними Понойская депрессия — тысяча квадратных километров. На двоих.

Алеша Поярков. Он так много собирался сделать, но не успел…
Местные из таежного поселка, конечно, и в толк не могли взять, чего это мальчишки с биноклями шастают по болотам и комарью, но особо не любопытствовали — народ на Севере деликатный: ходят, значит надо, и пусть себе. Но лодку и весла — самое дорогое, что есть у них, дали сразу. «И мы поплыли по Поною. Сначала по течению — так проще. Но вскоре оказалось, что притоков у Поноя тьма. Они стекали с гор и пронизывали всю депрессию. Так что приходилось уже и подниматься. Гребли по очереди. И чем дальше углублялись в тайгу, тем больше и больше влюблялись во все вокруг ». Потом они поймут, что эта самая влюбленность не в последнюю очередь поможет им убедить местных, что делают они не совсем бесполезное дело. Люди жили в первозданном и прекрасном месте, а то, что оно было удивительным, во многом было и их заслугой.

Лопари — саами жили здесь исстари. Их, правда, и осталось мало. А еще ненцы и коми. Они пришли сюда из Коми в конце прошлого века во время какой-то мощной эпидемии у оленей. Гнали стада на Кольский. Знали, что пастбища здесь хорошие. И пригнали. Заняли, разумеется, главенствующее положение — ведь пришли самые сильные и сплоченные семьи. Поэтому и фамилий в поселке до сих пор всего несколько — Артиевы, Чупровы… А бок о бок с людьми жили птицы.
- Первый год мы только и делали, что узнавали. Каждое новое гнездо — открытие. Каждый новый лебедь — тоже.

Для местных птицы как бы не существовали. Может, в этом как раз один из секретов гармонии. Люди знали: где-то рядом и даже, где именно, живут какие-то орлы, какие-то крупные и мелкие птицы с крючковатым носом и когтистыми лапами. Иногда они попадали в капканы или запутывались в сетях, поставленных на рыбу. «Но никаких легенд, поверий или суеверных рассказов, связанных с этими крючконосыми птицами, — говорит Сергей, — я никогда не слышал. Кажется, их нет. И морали тоже — житейской — не убивать, мол, беречь, тоже нет. Просто, я считаю, сама собой сложилась некая модель оптимального сосуществования человека с природой. Для людей неинтересен как раз самый критический период жизни тех уникальных видов птиц — лето. Не будут же люди зря бегать по сплошной болотине с островками каменьев. Местные от лодки-то стараются далеко не отходить, а уж лезть в глухие болота… Покосить сена, половить рыбу, попить чаю у костерка на берегу — вот и все. А морошка, грибы — это все позже. И птенцы уже на крыле, не побеспокоишь ».

А главное — дикое количество комаров. В комариное время люди вообще старались не вылезать из поселка — он на высоком яру, хорошо обдувается. Там комары только в штильные дни. «И все же, — говорит Сергей, — что-то вроде «не навреди «в сознании местных жителей есть. Потому что и лес приходится валить, и дрова добывать, но на моей памяти не было случая, чтобы кто-то срубил дерево с гнездом, хотя для строительства эти деревья как раз очень подходящие. Бывало, я приезжаю, подхожу к гнезду и вижу: все деревья вокруг попилены, а дерево с гнездом цело. А ведь на нем таблички нет, какие вешают на Западе: уникальное, мол, гнездо, просим не приближаться ближе пятисот метров. Там каждое дерево с гнездом редкого вида птиц обязательно с табличкой ».

А тут глушь, безлюдье и комары оказались самой верной охранной грамотой. Ошеломленные красотой и нетронутостью всего, Алексей с Сергеем позабыли всякий страх и осторожность. Ходить вдвоем — значит меньше увидеть, они стали расходиться. «Я иду по болотам, по островам, — вспоминает Сергей, — ищу гнезда хищных, а Алексея интересуют водоплавающие — то есть озера и реки, он остается. Иногда мы приходим к одному биваку каждый день, а то расстаемся на неделю, а то и больше, и, когда встречаемся, такая радость… Я бесконечно благодарен судьбе, что она свела меня с Лешей. Трудно представить: мы расходились порой километров на сорок — пятьдесят, а то и на все сто, но это чувство, что мы все равно вдвоем, вместе и он где-то есть… И мы спешили. Надо было как можно подробней описать видовой состав, район, ландшафты ».

До них орнитологи сюда почти не наведывались. Парадокс: Кольский полуостров всегда считался хорошо изученным, здесь целых два заповедника. Но расположены они по краям полуострова, и середина его оказалась белым пятном. «Мы же попали в нее. Нам повезло. Это было не просто белое пятно, а уникальнейшее место в мировом масштабе ».

Орлан-белохвост, сокол сапсан, кречет, скопа уже тогда были занесены в Красную книгу, а тут только хищных водилось двенадцать видов. А главное, их было много на небольшой территории. Их никто не беспокоил, еды было вволю и еда прекрасная — кулики, чайки… И рыба. Много рыбы и ее легко ловить — водоемы чистые и ее хорошо видно. Значит, можно выкормить много птенцов. К тому же нигде на Кольском нет таких старолесий, какие были здесь. Плюс скалы. Значит, гнездиться могли все виды, каждый мог найти свое. «А с лесом, — говорит Сергей, — история интересная. Большая часть лесов на Кольском когда-либо горела. Но горит и гибнет в первую очередь лес сплошной, а тут островки леса среди болот и бесчисленного количества озер. Если даже один такой остров и загорится, то другие-то останутся целы. Поэтому тут и вымахали такие уникальнейшие сосны — не очень высокие, ведь север, ветры, но кряжистые, могучие, верхушки разлапистые — прямо как предназначенные для гнезд. Орлан, скопа и выбирают именно такие деревья. Сами же острова лесов распределены равномерно, так что птицам остается лишь поделить между собой эту сказочную территорию, создать свою оптимальную структуру ».

Эту структуру и надо было понять — увидеть, почувствовать ее и пронаблюдать в поведении птиц на каждом клочке земли и неба на всей этой тысяче квадратных километров.

И все шло хорошо, и что-то прояснялось, и весь год Алеша с Сергеем ждали весны, чтобы ехать вновь, и ездили каждый год. Только восемьдесят первый Алеша пропустил — ездил на Командоры.

Наступил восемьдесят второй…

Сергей приехал один и ждал приезда Алексея. Пришла телеграмма: еду. А через несколько дней другая: Алеша Поярков умер. Инсульт.

…Сергей сидел у их старого кострища. С самого первого приезда они относились тут ко всему с щепетильной бережливостью — и друг перед другом, и каждый перед собой — только бы ничего не нарушить в этой бескрайней прекрасности, жить тут и пройти, не оставив следа. И кострище было, конечно, старое — многолетнее, аккуратно обложенное серыми камнями. Напротив должен был сидеть Алеша. Но его не было… Сергей пошевелил палкой угли. Что это? Монетка. Так бросают монетки в воду, чтобы вернуться в это место еще раз. Сергей не бросал ее, он знал это точно. Упала нечаянно? Или…

В эту ночь он писал стихи. Без смущения их невозможно слушать. Некая торжественная и неумелая, но пронзительная музыка слов, взятых сразу из позапрошлого века, — очень высоких, давно забытых. Простота совершенно не подходила к случаю. К этому небу и к этому огню. И к его одиночеству. Неживым Алешу он не видел, значит он просто где-то далеко — пятьдесят километров или сто, какая разница, ну разошлись сегодня дальше обычного, только и всего.

«Самотоп»
Двадцать лет кряду, не пропустив ни одного лета.
- Сколько ж ты прошагал, Сережа?
- Много. Главное, не по асфальту — по болотным тропам, камням, в воде. Кроме как самотопом территорию не обследуешь. Только в последние годы я узнал всех орланов и узнал, что их пятнадцать пар. Каждый год отмечал, на каких лесных островах, на каких скалах побывал. Я пытался выстроить мозаику их жизни. А что значит ее увидеть? Плывешь на лодке, потом пристаешь к берегу, а еще и идти надо куда-то. И не все, конечно, складно выходит.

Помню, пробираюсь вверх по притоку. Там от верховьев идет цепь озер. Их двенадцать. И, спускаясь по ним, можно выйти на Поной, то есть закольцевать путь. Первое озеро проплыл. Обнаружил ручей. Карты появились уже, слава Богу, знаешь, где искать тот ручеек. Пошел по нему в следующее озеро, потом еще в одно. И тут оказывается, что все другие-то озера подо льдом. Май месяц. Волоку байдарку по льду. Ну и ушел под него… До берега несколько сотен метров. Хорошо успел ухватиться за нос лодки, начал выкарабкиваться. А вокруг не просто лед, донный лед тоже уже всплыл, а он весь с илом. Няша, как говорят на Севере. Выполз весь мокрый, грязный — и все на тот же подгнивший, как там говорят, лед. И с трудом до берега — сушиться, чиститься, ведь дальше надо идти.

Конечно, среди местных у меня много друзей. В тайге встретишь кого, непременно остановка: «Ты куда? «- «А ты? «Так что в поселке как бы знали, в каком направлении я уехал, вольно или невольно прослеживали, где я, как я там, только все это так — больше для собственного успокоения.

Ну и, конечно, всеми силами я старался кого-то привлечь. Приезжали новые люди, но никто не приезжал дважды. Комаров не выдерживали. Я-то как-то привык к ним. Мазаться старался редко — бессмысленно это, пот заливает. Только ночь — это что-то похожее на человеческую жизнь. И лишь два спасения. Первое — это сон в балагане. Ты спишь раздетым. А то и в жару в энцифалитке, в подштаниках. И штаны, конечно. Чтоб не прокусывали. Противно.

А второе спасение — это когда появился мотор. Мотор местные давали почти безвозмездно, свой у меня появился только что. И вот: разогнался по озеру, фарватер уже знаешь, комары отстают, в это время быстро раздеваешься — готов! — глушишь мотор, прыжок в озеро, кувыркаешься, ныряешь, но бдишь — отставшая туча комаров уже тут. Запрыгиваешь в лодку, заводишь мотор и — опять на ходу — одеваешься. Вот оно — счастье!

О том, как ему стало «скучновато»
Если у зоолога нет ничего, кроме бинокля, его могут выручить лишь дотошность и постоянство. Это было понятно сразу. Все можно было сделать, как говорит Сергей, достаточно формально. Есть территория, есть редкие виды. Исследовать эту территорию, проследить динамику численности птиц, а при длительном наблюдении можно уже уловить не только жизнь какой-то популяции, но и жизнь вида. Задача сама по себе огромная. Но его с каждым годом «захватывало еще и другое: мне начало казаться, что я вот-вот проникну сквозь поверхность своих же наблюдений ».
- Всякий год, приходя к одним и тем же гнездам, я понимал, что начинаю различать: те же самые птицы прилетели или другие. Они по-разному беспокоились при моем появлении. Вначале это была почти одна интуиция. Я у гнезда. Одна пара орланов тихо улетала и больше не появлялась, другие начинали кричать, увидев меня, чуть ли не за километр-полтора, третья пара исчезала из гнезда, когда я еще плыл на лодке по озеру. Надо было быть лишь внимательным и сравнить годы — этакая малость… Но это уже была не интуиция. Птиц различала дистанция реагирования. А еще и поведение — беспокойство одного партнера или обоих, кто-то более агрессивен, другой меньше. Я стал все это улавливать и описывать. И это было единственным, куда можно было как-то двигаться в наблюдениях, ведь наше мечение не давало возможности отличить птиц друг от друга, кольца наши не видны даже в бинокль, а до меня птицы вообще были неокольцованы, они-то и были тут.

Иногда мне уже начинало казаться: в этой паре что-то произошло. Не сменился ли партнер? Самка и самец отличаются хорошо — самец меньше. А орлана, если ему не больше шести лет, можно еще узнавать по цвету хвоста. Это потом он станет чисто белым, а до этого можно уловить в перьях темные вкрапления, и их год от года все меньше-меньше. Только смотреть надо хорошо. Вот тут я, конечно, загорелся. Я узнавал их! Не всех, но узнавал. Даже когда они парили над озером, я узнавал их. Способ мой был самый примитивный, но он давал ход к информации.

Меня сразу поразило их общение между собой. Территориальная птица, и по литературе они при контакте должны были вступать в бой. Но я не видел боев. На одном озере, длиной всего в восемь километров, гнездилось три пары — ближе некуда. Они все прилетали каждый год — и никаких боев. Выходит, они не каждый год распределяют территорию? Вот она — идеальная структура. И сколько ей лет? Двадцать «моих «она остается постоянной. Это точно. Но я уверен: она стабильна уже не одно столетие. Никто и никогда тут не разрушал гнезд, не было пожаров, то есть никакая трагедия не вырывала птиц из этой мозаики. Вырви — и вновь прибывшие птицы вступили бы в борьбу с аборигенами. Ведь даже если в паре гибнет партнер, то оставшийся приводит к гнезду другую птицу и она уже подчиняется тем же правилам распределения территории. Тут все закончено, все решено.

А драки все же были. Но не между птицами, хранящими столетия свои территории, передавая их из поколения в поколение. Популяция плотная, птенцов рождается много, им тоже надо куда-то деваться. До четырехлетнего возраста птенец может влетать на любую территорию. То есть всем детям разрешается летать где угодно. У них юношеская окраска, они не готовы внедряться и кого-то вытеснять. Но как только эта птица дозреет… Ее ни за что не пустят в многовековую мозаику. Все начеку. Она еще только старается пролететь по «швам «между территориями, а ее уже встречает первая пара и начинает бить, догоняя до края своей территории, а там уже поднялась другая пара. И опять идет преследование — уже вдоль ее территории. А там уже готова третья. Я все это видел.
- Там еще что уникально, — говорит Сергей. — Эти горки, скалочки — и они среди болот. И с этих камней, когда солнце и птиц много, можно видеть, как они парят — маркируют свою территорию. Вот одна поднялась из своего гнезда и начинает облетать свой периметр. И с соседнего — тоже поднимается. Идет как бы параллельно. Но уже по своему периметру. Все дальше, дальше. И вы видите, что их полет не пересекается, а в то же время коридор между ними совсем неширок. Но он неприкосновенен — без боя, без драки. Вот они — те швы. Невидимые.

Думаю, он без труда мог бы пролететь по всем этим коридорам и облететь всю мозаику всей тысячи своих квадратных километров. И ни разу бы не вторгся в пространство каждой пары. Наверное, никто из его орланов даже не поднялся бы, чтобы его прогнать — они не агрессивны к человеку. Думаю, только пожелай, и он мог бы даже свить себе гнездо и, в отличие от новичков птенцов, не нарушил бы тот тысячелетний покой распределенности.

Но Сергей вдруг говорит:
- Я стал улавливать какие-то индивидуальные моменты. И все бы хорошо, а мне становилось слегка скучновато. Хотелось еще чего-то такого… Но не было ни средств, ни методов. Да и сил, признаться, тоже не было.

А в это время…
Помните, как огромные клювастые птицы сидят в зоопарках? Недвижные на верхушках колод или на ободранных слегах. И жалко их. Плохо им.

Только что окольцованный птенец. Фотография, которой Сергей Ганусевич будет гордиться всегда
Оказывается, не так уж плохо.
- Все думают, — говорит Сергей, — им нужно небо, горы. И непременно парить, махать крыльями… Неправда все это. Как раз орлы лучше всех живут в любого размера вольерах и клетках. Не мне бы говорить, но чем больше хищная птица, тем неинтересней за ней наблюдать. В плохую погоду тот же орлан сиднем сидит несколько суток кряду, не слетит с ветки. Для него естественней экономить силы, а не тратить их.
Почему воробей плохо живет в клетке? Ему летать надо, чаще кормиться. А крупная хищная птица может поесть и раз в неделю. Ей и нужна только еда. Никогда хищная птица не будет летать просто так. Если полетела, значит захотела есть. Но положите ей поблизости от гнезда тушу свиньи, и она будет только и всего, что перелетать от свиньи к гнезду и сидеть в нем до тех пор, пока опять не захочет есть. И снова полетит не парить, не наслаждаться полетом, а чтобы оторвать от свиньи кусок и вернуться.
- Только кто им ее положит — свинью?
- Положили. Люди. Шведские люди, финские.
- А мы?
- Мы не можем. Нам бы сначала себе положить.
Прибалтийская популяция орланов могла просто исчезнуть. Птица не в силах распознать качество мяса, ей не отличить отравленную пищу от чистой. Масса их гибнет на отравленных приманках. Было время — травили волков, а погибали орлы. Но главное: прибалтийские птицы всегда кормились рыбой и птицей на море и накапливали в себе всю балтийскую дрянь — тяжелые металлы, хлорорганику, ртуть… Птицы переставали размножаться или просто гибли.

Надо было их как-то отвлечь от балтийской добычи. И вряд ли можно было придумать что-либо лучше, чем использовать их природную леность, если, конечно, можно так назвать стремление экономить энергию. И все удалось.
- На подкормочных площадках по берегам Швеции и Финляндии, — говорит Сергей, — стали скапливаться сотни орланов. Там основное их место зимовки. Вот там и клали туши свиней. И уже через несколько лет стало заметно, что откладывается больше яиц, птенцы стали крепче. Думаю, тут и возникла идея метить птиц такими кольцами, которые можно было бы видеть на этих огромных скоплениях птиц. Очень уж удобно их наблюдать, только бы кольцо читалось в бинокль. Так родилась идея сделать кольца цветными.
Однако много птиц прилетало без колец. Откуда они? Можно было предположить — и не без оснований, — что птицы эти наши, потому что своих там уже, можно сказать, всех пометили. А эти портили всю картину. Но кто их может пометить?

«Дикого человека «с Кольского полуострова вычислили довольно быстро — по публикациям и через эстонских коллег. Шведский зоолог Бёрн Хеландер координировал программу цветного мечения и искал людей, которые могли бы прикрыть белые пятна.
- Так меня и нашли, — говорит Сергей.

«Я видел зарождение гнезд»
- Программа меня страшно заинтересовала. Ведь если вы кольцуете, к примеру, беркута, то кольцо потом никогда не увидите: у него оперена вся цевка, и кольцо прикрыто перьями. А у орлана-белохвоста нижняя половина цевки голая, так что потом с хорошей оптикой даже номер читается. А цвет кольца скажет любому наблюдателю: эта птица с Кольского полуострова.

Только времени было в обрез. Кольцевать надо птенцов лишь в возрасте от четырех до семи недель. В это время они не вылетят из гнезда, когда к ним лезешь. А позже — может выпасть или улететь далеко, его ж надо будет отыскать, вернуть в гнездо. А еще, если птенец уже четырехнедельный, то кольцо не проскочит на пальцы, лапу не изуродует.
- А птенцы как к этому относятся? Они же здоровенные.
- Не нравится им все это. Заползаешь к нему, меряешь его, взвешиваешь. Схватить может здорово. Тут уж ловкость рук. Проще, конечно, если кто-то под деревом у тебя сидит. Ты кричишь ему, он записывает. А если тебе вдобавок еще и писать надо, неуютно как-то. Невозможно это описать. Что ни дерево — свой подход. Можно, конечно, все порушить и взгромоздиться туда, но надо так залезть в гнездо, чтоб ничуть не разрушить его. Вот и ползешь где-то по краю, где-то по каким-то сучочкам.
- И все это на высоте?
- Ну не выше пятнадцати метров. Хотя этого тоже, конечно, достаточно… У сосны еще и сучки ломкие, любят под ногами хрустнуть. Ну стараешься, чтобы всегда три опоры было. Естественно, приходилось и на одних руках висеть, и…
- Падать приходилось?
- Чуть-чуть. Не до самой земли, к счастью. Ребро о сучок сломал. Но обошлось. Без перерыва в работе.
- А лезешь, Сереж, с кошками, конечно?
- Возил я их. Но, как перед Богом, не использовал ни разу. Некоторые деревья, конечно, с трудом даются. Каждый раз едешь, думаешь, осилишь ли. Но ведь я как-то сразу думал, что буду работать в том месте долго. Я не знал, что всю жизнь. Но что много, все-таки знал. И мне неприятно было бы видеть каждый год израненное мною дерево. И оно плачет смолой… Кошки — зверская штука. Мало того, что кору дерут, они же вонзаются сантиметра на два.

Там и без меня хватает, кому деревья драть. Медведи. Известно было, конечно, что медведи лазают, но такая полная достоверность была для меня новой. Оказалось, в той экосистеме основной враг орлана не человек, а медведь. Старые не лезут, а молодые с удовольствием. Тухлятиной из гнезда несет, они же любят тухлятину. Все сосны с гнездами исполосованы их когтями. Сколько раз я находил под деревом объедки птенцов, а невдалеке — укромное местечко, где он отлежался, и в помете перья. Он даже пытается разрушить гнездо. Хорошо, что это не так просто. Человеку и то трудно залезть на ту шапку.
- Как же ты-то решаешься туда залезть? Я понимаю, что ни сказать, ни описать, но все же?
- Да оно весит очень много. Плотная такая конструкция. Если не очень старое, то несколько десятков килограммов, а старые есть по несколько сотен. Если уж оно само по себе столько весит, то меня-то выдержит — какие-то семьдесят два килограмма, пустяк. Главное вскарабкаться…

Я же видел зарождение гнезда, всю эту жуткую работу с начала до конца. Сама структура гнезда, конечно, известна и по литературе. А вот последовательности строительства я вроде не встречал. Открытия тут в принципе нет. Любой, кто работал, как я, все это наблюдал.
- Ну да, как ты…
- Во-первых, живое дерево. Тут уж орлан разбирается. Никогда не выберет засыхающее — оно же слабое. И непременно толстые сучья в развилке, у вершины. А уж потом долгий кропотливый труд. Он начинается даже не в тот год, когда птица собирается гнездиться, раньше. Гнездиться она прилетит, когда гнездо уже готово. Если его нет, паре не успеть отстроить его до начала высиживания. Значит, гнездо надо уже иметь.

И вот на развилку укладываются первые ветки. Они, конечно, падают и падают. Человеку-то трудно было бы положить их, а каково орлану? Но они работают и работают, пока не образуется какая-то платформа. Маленькая. Носят оба, передают друг другу, и это тоже сближает их — дело долгое. Пара, которая способна построить гнездо, становится как бы настоящей парой. А если она и до этого была таковой, то теперь уж слилась накрепко.

А ветки они не просто находят и подбирают — они их ломают. То пытаются отломить лапами, то наваливаются грудью. Иногда даже слету пытаются сбить. И на лету подхватывают или подбирают с земли. И все это складывается, складывается. И вроде бы даже хаотично. Но вот уже есть основательная площадка, причем из сухих веток. Теперь в дело идут свежие, как правило, сосновые. Потом из болота носят пучки травы, мох. И этим основа как бы цементируется. А постройка должна быть не только крепкой, но и большой — диаметр орланьего гнезда до двух метров. Ну не всегда, конечно, правильной формы, все зависит от тех первых сучьев, как они расположены. Птенцы-то не маленькие. А им там жить вместе с родителями. В хилом гнезде птица гнездиться не будет. Постройка только первого года в высоту никак не меньше полуметра. Это хорошая работа. На все лето.

На другой год они еще доложат сучья. И так каждый год. Так что по этим годовым слоям можно определить возраст гнезда.

Перед откладкой середина гнезда выстилается непременно сухой травой. Это уже гнездовая ямка. И обязательно — в завершение — края гнезда декорируются свежими сосновыми веточками. Все. Если вы увидели такое декорированное гнездо, значит, все готово.

И уже потом, когда есть птенцы, остатки рыбы, кости, мясо начинают гнить, и птица все это постоянно заваливает сухой травой. Вот, копаясь в ней, вы можете узнать те же слои, сколько их. И вообще узнать, что птица ела все это время.
- Ты, конечно, копался?
- Разумеется. Видовой состав жертв, соотношения. По видам случалось очень интересно. Остатки лебедя, журавля. А то раскопал скелет щуки огромной. Пришлось выстроить целую схему определения размера и веса по длине челюстей. Что-то вроде Герасимова — по черепу… Оказалось, в той щуке около восьми килограммов. А орлан сам весит пять — семь. Даже если он что-то отъел у нее, те же внутренности, то все равно поднять и принести ему пришлось, можно сказать, еще одного себя. Да и лебедь с журавлем тоже не маленькие.

А главное, в первый же год я окольцевал десять птенцов. Теперь их уже шестьдесят четыре. В девяносто первом я впервые попал за рубеж. В Финляндии в уютном теплом сарайчике с хорошей оптикой я сидел на островке и смотрел на прилетающих кормиться птиц. И увидел своих… Много. Я смотрел и не мог насмотреться. Ведь это я держал их в руках у себя на Кольском. И вот они ходят тут, рвут финскую свинью. Мои птицы. Неправдоподобно, как сон.

Увидеть своих детей
- А сообщений, что моих птиц видели и где, все больше и больше. И не где-то они зимуют, неизвестно где, а на Балтике, на тех самых подкормочных площадках. Потрясающая вещь, есть уже одна птица — пять лет кряду она зимует на одной и той же подкормочной площадке. А я-то знаю, кто она, какая, на каком гнезде она у меня живет. И я могу прийти к ней…

А другая уже нашла себе пару на зимовке. Моего орлана увлекла птица из финской Лапландии. Можно сказать, своими глазами я увидел, как обогащается генофонд. И никогда бы этого не узнать, не будь всех этих стараний. Кажется, еще чуть — и можно понять, кто же кого увлекает и как это происходит. Чей приоритет выше — самки или самца? Немного времени — и мы это узнаем. Ведь мы же знаем своих птиц. Надо лишь потерпеть. Это тот случай, когда не хочется предполагать, лучше выждать — узнать.

А мне еще надо узнать судьбу своих детей. Кто-то из них уже ушел в другие страны, я знаю. Вот уже десять лет, как я работаю с кольцеванием, а у меня только сейчас появилась надежда увидеть жизнь не просто окольцованных, а окольцованных мною птиц. Как произойдет их возвращение? Увидеть летом своих птиц и прочесть кольцо на моей огромной территории — это совсем не то, что заметить его на зимовке у туши из прекрасного скрадка. Я уже видел у себя окольцованных мною птенцов, но до сих пор ни один из них не загнездился на родине. Взрослые держат свои территории, не пускают их. Но что-то должно случиться. И какой это будет птенец? Из какого гнезда? Или они со временем все уйдут в Лапландию? Я хочу все это увидеть. Конечно, было бы проще, если бы я ходил не один, но…

И все-таки один?
Не найтись другому. Вряд ли. Быть напарником Сергея, конечно, чудо. Тут и надежность, и учительство, и доброжелательность. Много всего. Даже в избытке. В этом избытке, может, собака и зарыта. Комары, конечно, тоже не пустяк, но не в них, похоже, дело. Кто-то должен начать «дело выше меры своей «рядом с человеком, который уже эта мера и есть. Находиться рядом с человеком, положившим жизнь на свое занятие, не так уж уютно, как может показаться вначале. Очень уж невыгодным выходит сравнение. И сколько бы времени ни прошло, так и будет получаться. Думаю, и Сергей все это чувствует, только что не говорит — не расставаться же с мечтой навсегда.

А сколько он выдержит такой жизни один? Он тоже не знает. Наверное, сколько хватит сил. Есть ведь еще несколько причин, по которым он просто должен быть на своем Кольском.

Три года назад его еще раз отыскали. Теперь уже американские коллеги. Не иголка он в стогу, это точно. Тихий хозяин полуострова. А там не одни орланы. На той же тысяче квадратных километров — плотная гнездовая группировка сокола-сапсана, пятнадцать пар*. Сергей говорит о соколе лишь в превосходной степени: «Очень красивый. Прекрасный охотник. Чудо! «И нигде в северной части России ничего подобного нет. Чудо было просто уничтожено тридцать лет назад, когда и птиц тоже делили на «полезных и вредных ».
- Сапсан был «вреден ». Добывая охотничьи виды птиц, он как бы составлял конкуренцию человеку. И в конце пятидесятых исчезло последнее гнездо в Лосином острове. А в Москве к его уничтожению руку приложили даже сами зоологи. Сокола из гнезда на здании МГУ расстреляли для коллекции. И вот он найден! Можно бы начать восстановление. Этой популяцией и заинтересовались американцы. Они уже многие годы работали по восстановлению и у себя, и в Гренландии.

Вместе с ними Сергей установил датчики на четырех птицах.
- Как их для этого ловить, я не буду рассказывать, — говорит Сергей. — Очень уж много сейчас развелось охотников и до такой добычи. Птица дорогая, большие деньги.

И через спутник удалось проследить миграцию всех четырех соколов. Оказалось, не летают они в Северную Африку. Они мигрируют в первую очередь в поисках пищи, а не потому, что им холодно.
- На другой год одна из птиц вернулась на то же самое гнездо, где мы поймали ее. И опять отложила яйца и выкормила птенцов — уже с датчиком. И я снова ее поймал: надо было снять датчик, кончилась батарейка, ее хватает на год. А в гнезде нашел кольцо — бельгийское. То есть оттуда же, где зимовала моя самка. Запросил центр кольцевания, и мне дали точные координаты и название вида. Это была золотистая ржанка. Кулик. Выходит, у них единое место и гнездования, и зимовки. Конечно, это пока лишь одна находка, но уже что-то. А надо еще попытаться понять, где же подхватывают во время пролета всякое загрязнение мои птицы. Это очень трудно.
И еще одно, почему Сергею надо быть на его полуострове.

Я рассказываю об орлане-белохвосте и соколе-сапсане не потому, что только они там живут. Там двенадцать видов. А потому, что мое изучение этих птиц развивалось от совершенно примитивного и до самых современных методов исследования, которые сейчас возможны. — Примечание Сергея Александровича Ганусевича.

- Когда обозначили основные гнездовья, у областной администрации возникла идея: а не создать ли там заповедную территорию? Сделали заказник, назвали его Понойским и все обложили запретами: не ездить на лодках вблизи орланьих гнезд, не выходить на болота, в лесу — тоже запреты. Тут все и началось. То радушие, с которым нас всегда встречали, вмиг пропало. «Мы тут сто лет живем, — говорили мне, — а теперь нам ни ягод, ни грибов, ни дров. Это ж ты тут чего-то открыл, из-за тебя все ». Самые ярые из тех, кто и летом любил полазать, половить, пособирать, эти просто говорили: «Да перестреляем мы их, твоих птичек. Ты их знаешь, но и мы знаем. Раньше мимо ходили, не трогали. И гнезда твои все знаем. Деревья попилим, а их перестреляем ».
Вот тут дело было серьезное. Хорошо, все у нас имеет свой срок. Кончились десять лет, на которые был объявлен заказник, существование его как бы продлили — это был девяносто первый год, — и все как-то тихо умерло само собой. Но ортодоксов из наших природоохранных деятелей много, они мне все время твердят: твоя, мол, позиция оптимального сосуществования человека и природы, конечно, хороша, но все равно все должно быть как бы обнесено колючей проволокой. И вплоть до того, что и людей оттуда выселить. Но, слава Богу, период у нас сейчас такой, что для этого у нас и средств никаких нет. И не предвидится. А я по-прежнему .думаю: чем меньше там сохранять запретами и проволокой, тем больше сохранится.

Вот и еще одна причина быть там. Могут ведь и еще что-то придумать. У нас это запросто.
- И вообще, — признается наконец Сергей, — потребность уже. Приятно быть там, где не могут быть другие. Приятно делать то, что другие не могут сделать. Сначала было приятно, а потом стало необходимостью — ежегодная такая проверка сил, что-то из этого разряда. На самом деле, что нужно человеку? А ничего. Человек — он как бы то, что может унести с собой. И то, что собой представляет. Что внутри. И не так уж много там, внутри.

А еще есть прекрасное время, когда возвращаешься оттуда. Иногда дни, иногда неделя. К сожалению, дольше не бывает. Совсем ты какой-то новый. И нет этого каждодневного груза, который здесь всегда. Что-то, конечно, потихоньку возвращается. Но и исчезает тоже. И это уже не временно. Навсегда исчезает. И хотя бы раз в год ты имеешь счастье наслаждаться этим ощущением…

Р.S. Я получил приглашение составить Сергею компанию на следующий год. Поживем — увидим.

Юрий Лексин



См. также:
Игра с живым дилером
Выбираем геймплей по шансам
Повышение квалификации специалиста по закупкам
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
единицы измерения фут метр
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное
Заправка картриджей Brother Иначе Вы рискуете необратимо испортить внешний вид своего жилища или офиса. Большинство картриджей содержат в корпусе отработанный тонер, который безопасно и правильно может удалить только профессионал. - Необходимо иметь специальное оборудование для вскрытия и сборки картриджей, а так же набор запасных частей и чипов.

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005