Методические материалы, статьи

Голоса крестьян

Благодаря усилиям Руководящей и Направляющей нам от прошлого остались одни обломки, осколки, обрывки, кое-как склеенные по чертежам «Краткого курса ВКП(б)». Нынешние молодые даже не оскорбятся, а просто удивятся, если им сказать, что их знания о коллективизации, раскулачивании и прочих событиях из жизни советской деревни практически полностью укладываются в пространство, очерченное «Кратким курсом», — просто «плюсы» в большинстве случаев бездумно сменены на «минусы».

Наши представления о деревне — обрывки расхожих, не нами придуманных клише, которые мы, в зависимости от момента, складываем в ту или иную картинку. Если мы плачем о потерянных истоках и о трагедии народа — тогда хранилище национальной культуры, дед Щукарь и его лукавая мудрость, соседская взаимовыручка и взаимопомощь. Если горюем о том, как далеко еще нам до цивилизации, — тогда лень, пьянь и снизу доверху все рабы.

Все это, может, и правда, только совсем окраинная, неважная, сути деревни никак не затрагивающая. А сути нам не видно, потому что у нас глаза иначе устроены. И поэтому план российских социологов во главе с английским профессором Теодором Шаниным: записать историю крестьянских семей со слов самих крестьян — стал задачей скорее культурологической, чем собственно социологической.

И надо себя в руках все время держать, чтобы все записать точно, не исправляя, не навязывая чуждую языковую норму. Иначе все разваливается и уходит: ритм речи, емкая образность, само мироощущение, остается серая суконная информация…

В собранных социологами и изданных недавно рассказах крестьян, отрывки из которых мы приводим, можно увидеть краешек совсем другого мира, устроенного не так, как наш, привычный. Как будто обнажается экзистенциальная основа бытия, от которой мы отделили себя давным-давно второй и третьей природой. Проблема жизни и смерти из гамлетовских раздумий перемещается в сказ о зернышках на оттаявшей земле или о четырех картошках в кожуре, не теряя при этом драматической напряженности и глубины. Ленин превращается в не столь уж значительный повод очередной схватки с природой, из которой в очередной раз крестьянин выходит победителем, прекрасно сознавая, что мог бы и проиграть и что рано или поздно непременно проиграет. В этой бесконечной схватке с природой ли, с властью ли главный и единственный приз — сама жизнь и главное орудие — непередаваемая, неизмеримая тихая упрямая жизнестойкость.

В ссылку

Анна Матвеевна Ганцевич, в девичестве Сапьяник, уроженка села Злотниково Новосибирского района Новосибирской области, 1908 года рождения. Семья переселилась в Сибирь в 1907 году из Западной Белоруссии. Анна вышла замуж по любви в 15 лет за Леонида Ганцевича, соседского сына. В 1928 году мать Анны, Татьяна Ивановна, овдовела. В 1931 году Анну Матвеевну сослали.

…И отвезли сразу же в Затон (пристань на Оби в Новосибирске). Ледоход был, лед шел большой. Муж ко мне пришел сам. Грузили — хотели детей от нас забрать, но этого с нами не случилось! Много вещей не давали, на каждого человека вес 10-12 кг, все, что хочешь. Выбирай. Мы все на себя одевали. Жарко ли, нет. Ведь весить же будут.

Первые дни нас держали в Затоне под открытым небом, среди льдов. Даже горячей воды не было. На барже было от 2500 до 3000 человек, а велика ли она?

И нас было: я, муж, свекровка, двое маленьких детей. Месяца не было ребенку и два года. Загнали нас, как овечек, в сарай. Вот так и сидели люди на Оби 20 дней.

Воды теплой дали немного. В очередь. Ух, какая она была вкусная! Я еще и больная была. Надо честно сказать, что мне мама принесла 30 яиц в ведре. И каким-то путем дали нам котелок. В нем кипятили воду и варили яйцо ребенку, а другой был грудной. И еще мы сохранили масло топленое. Когда нам выдали муку (когда выгрузили), то этим мы и жили. Иначе бы мы не выжили.

Мама ездила прощаться в Затон. Но она не дошла. Она на той стороне, я на этой. Она видела, что баржа отходит. Мама сильно билась о мостки. Так она меня и не проводила. И все-таки мы шли, баржи три-четыре шли по первой большой воде. Везли вниз по течению. А самое главное, как кричали дети. Как загонишь большое стадо, и они кричат. Когда умирают голодные. Так кричали дети. А потом стали угасать. Стали помирать.

Когда причаливали,… выставляли охрану. Сгружали покойников. И никто не наблюдал, хоть кто и упадет, никто никого не искал. И не плакали по покойникам никто…

Суток семь-восемь плыли. Можно было только сидеть, а дети — у нас на руках. А если дети спали, то мы должны были стоять.

На месте (когда выгрузили в Баранаково) родилось два мальчика. Где-то взяли сахару, сосочку. Мать лежит и плачет: «Не давайте им есть. Долго будут мучиться». Так им и не дали. Похоронили их. Но мать … вернулась в Репьево.

Еще видела — старуха и шесть детей. Отец и мать не знаю где были. Меньшому было 1,5 года, старшему 9. Вот таких шесть детей были и старуха 72 года. Вот такие были чудеса…

Когда нас высадили в Баранаково, нас обыскивали, отбирали продукты. Мы первыми не пошли. Муж присмотрелся, и мы пронесли 15 кг топленого масла. И разгружали в голое поле. Ночь ночевали под открытым небом. Холодно, дождь. Наутро начали хлеб между нами делить, паек. Что отобрали у людей, нам стали выдавать. Разделили. Принесут муки, а как делить? Весов нет. Рассчитывали сколько людей — ну по стакану, верх ножом срежут ровно. А если останется — то делили ложкой. Муку с водой кипятили и масла добавляли. И это нас спасло. Это же самое масло нас поддержало.

Паек давали мало, редко и на детей давали.

На площади в Баранаково выгружали долго, дней 15, много раз и днем и ночью. Площадь была большая, загрузили полностью, тысяч 40-60 было…

И там у нас открылась дизентерия, поголовно у всех. Представляете? Никто никуда не прятался. Вся трава была зеленая, тогда она стала красная от крови, ступить негде было.

Умирали. За сутки целое кладбище. Могилы копали неглубокие, на полметра, там была вода. Кого в тряпку, кого просто так засыпали землей и все. И плакать никто не плакал.

70 детей. Все голодные они были. Они сами хотели, чтоб их закопали. Вот какой был ужас.

Как нас высадили, и прямо в эту же минуту пришли и переписали мужчин. Мужа-то сразу забрали на Галку (название речки), делать дорогу в 300 км по болоту. И сейчас эта дорога существует. Вода ледяная (июнь) выше колен.

В той воде рубили лес и на себе носили. А кормили кое-как, и только в воскресенье перлового супу с конскими легкими.

Вот он и увидел там, как люди резали сами себя, как стреляли людей, яму заставляли копать. Народ разный, на все идут, чтобы выгородиться. Так существует жизня…

Дней 15 нас держали. И еще добираться до места 50 км, тайгой, только тропочкой. Я шла пешком с грудным ребенком. Мужчины и говорят: «Куда ты несешь? Брось ты его в озеро, чтобы не мучался… комарам на съедение».

И мы там стояли на учете: давали небольшой паек. Меня немного поддержало то, что дети свой паек не ели. Купить было невозможно и не на что, только разве на золото и на хорошие вещи.

И нас там собралось: Башкова, Харькина. Эти были с детьми. Избушку купили вместе. Другие пилили лес, ставили пластенки. Это было у них первоначальное жилье. А мошка? Даже под палаткой невозможно сидеть. В домах — палатка, мешковина, и под ней спят. И дымится курево в ведре от комаров. Все ходили в сетках. А клопов — это ужас!

300 г хлеба нам было положено, но его не было. 150 км от пристани, а привезти не на чем было. Нам по документу должны были дать все, что забрали. А принесли нам 15 дохлых коней. Сбруи и телег не дали. Пилили чурку и делали колесо.Это было голое место. Куда-то их посылали жать серпами траву. Посева не произвели. Еды не привозили никакой. Никто нами не занимался. Как там помирали люди, как пухли. Ели, толкли гнилушки, мох. Траву разную.Степан, муж, вернулся худой, страшный. Он был сердечник, его отпустил фельдшер в конце июля. Сын у меня уже был без сознания. Схоронили в августе.

Потом там восстание сделали, заговор. Это были бывшие белые. Когда мы туда приехали, там был, наверное, генерал. У него был большущий дом выстроен. Дурак не выстроит. Наверное, умный был. У него было 300 колодок пчел, меду тоннами. Все попрятано. Дом захватила комендатура. Он никому ничего не сказал, посадил свою красавицу жену и попер вверх по Бакчару на простой лодке. Все оставил. Были еще два офицера на расстоянии 3 км друг от друга и от генерала. Это были белые белогвардейцы, которые скрывались. Они были холостые, по 27 лет. Скрывались. Жили. Держали тоже пчел. Заговор сделали, не знаю, кто. В одну секунду хотели снять комендатуру, но у них не получилось. Стояли пулеметы от нас недалеко и от комендатуры. Были выстрелы, но пулеметы не стреляли. Мы были мишенью. Мужу дали винтовку, чтобы охранял комендатуру. Молодые офицеры сразу убрались…

Что было ждать? Колхоза там не предвиделось, паек нам не давали. Сидеть и умирать? Остальные разбежались кто куда. Старые жители ловили, выдавали. Много было убийств во время бега.

В сельсовете купили справку. Бланочки были в сельсовете, и на этом зарабатывали большие деньги. Мы договорились: сначала меня отправить, если я не вернусь обратно, потом муж пойдет. Сверковку мы уже отправили. Мне муж составил список деревень, по какому пути идти. Проводил 10 км. Я пошла одна.

Мужу передают, что убили женщину с маленьким ребенком: «Я думал, что это тебя убили». Когда и он вернулся, а я живая…Вот какая же я живучая, какая сильная.

Бежит речушка чистая. Я не могу напиться, у меня на спине сын и еще тряпки. Мешки на лямках, снять не могу. И мне пришлось зайти на квартиру. Здесь было домов пять, не больше. И видно меня Бог поберег. Я зашла попросить напиться. И в это время как раз гонят человек 20. Их захватили по дороге и гонят назад. Может, за куском хлеба шли. Он их гнал верхом на коне с бичом.

Я добралась в этот день до Бакчара, это 45 км. Как и где я ночевала в эту ночь, не помню уже. Наутро опять пошла.

Один день дождь пошел, ведь это было 7-9 октября. Холода уже начались. Север, холодней нашего. Мы промокли с ребенком. И нас пустила и обогрела та семья, муж которой заведовал и охранял нас. Мне дали три или четыре картошины в очистках. И я их съела. Наутро поднялась и снова в путь.

Меня мужчина однажды подвез, я сократила путь на 40 км. Здесь меня тоже накормили. Наварили галушек из простой муки. У них был ребенок больше моего. Оба молодые. Но до тех пор они были наги, до тех пор раздеты и бедно жили. И за то, что они меня накормили, что он меня довез и денег не взял, я им своих тряпок дала. Вот какие были честные мужчины.

Маленький плакал, сидел на корточках весь путь. Чулочки абсолютно сопрели. Грудь сосал.

На пристани я уже не боялась. Я была какая-то бесстрашная. Трое или четверо суток мы ждали парохода. Есть уже нечего было. Деньги-то были, но купить-то негде было. И плыли суток четверо. Плыли до Томска. А с Томска поездом до Новосибирска. Ушла 7 октября, в Новосибирск пришла 25 октября.

Я пришла к сестре мужа, Христине. Она не пугалась. Боялись многие. Вот дядя родной говорил: «Чтобы Нюра у нас не ночевала». Потом муж, Степан пришел. У мужа документы из сельсовета. Документы у нас были хорошие. Мы по тем документам и теперь живем…

Записала Любовь Ковалева

Как я Ленина хоронила

Ольга Семеновна Калинова живет на юге, на хуторе Дамановка Даниловского района Волгоградской области. Это старушка 1902 года рождения, маленького роста, согнутая временем и трудом. Ходит, опираясь на палочку. Лицо и руки изрезаны глубокими морщинами.

Но впечатление старческой дряхлости — обманчиво. Она живет в собственном доме, отдельно от дочерей, живущих рядом. Держит корову, кур, гусей, овец.

За скотиной ухаживает сама, вплоть до того, что сама поит водой, принесенной из глубокого степного колодца. Ольга Семеновна — достаточно образованный человек, но не в смысле регулярного образования, а с точки зрения ее способностей к учению, к знаниям — способностей, которые она реализовывала самым удивительным образом (по буквам, нет, по звукам, определяя соответствующие им буквы, выучила стихотворение). Калинова довольно много читает, в основном районную и областную газеты, причем без очков.

Регулярно смотрит телевизор.Умер-то Ленин в Москве, а похороны-то ему делали скрозь, по районам. Ну, не похороны, а эти… митинги, что ли…

Говорит свекор: «Завтра будет митинг в Даниловке». И еще, как будто нарочно, говорит: «Може, кто поедет?». Ну мы со снохой говорим… А ведь и я ж молодая, и она молодая — месяца только четыре с мужем прожила. Мы со снохой и вцепились: «Мы поедем!» …И свекр говорит: «Я вам коней не доверю, а бычат… запрягу». А хочется ведь Ленина заховать-то! Ведь там портрет его покажут, расскажут про него… Ну запрягли тех быков в сани… А снегу было в тот год! Невозможно много!… А Нютка, девчонка малая, за нами хочет увязаться. Кричит: «Я с вами поеду! Я с вами поеду!» Прыгает, вешается, вертится… Мы ее не хотим брать, а сказать же нам стыдно. Боимся, что свекр со свекрухой скажут: «Видишь — сами едут, а нашу дочку, свою золовку, не хотят брать». Посадили ее. Они-то думали, что мы за хутор как-нибудь выедем, а потом — или с быками не справимся, или сами вернемся. А мы настроились, чтоб обязательно доехать, чтоб Ленина заховать. Нютку на сани посадили, шубой такой здоровой накрыли, закутали. Сами — тоже ж в таких шубах, поясами подвязались. А штаны не носили тогда женщины-то. Только долгая юбка была — и все.

Когда мы поехали, еще светло было. А до полпути доехали когда, уже смерклось. Когда едут люди за сеном по этой дорожке-то, то они такие вешки ставят, чтоб не заплутать. Сосенки рубили и ставили по пути, чтоб одну от другой видно было. И вот пока нам вешки видны были, мы не боялись, а как потеряли их, то немножко испугались. А волки тогда шайками ходили и разрывали даже, бывало, людей. И скотину… Я кажу: «Машка, да что ж такое? Или это вешка стоит, или это бирюки собрались?».

А Нютка услыхала и плачет: «Девчата, я боюсь — меня бирюки съедят!» Говорим ей: «Микола не пускал, не хотел, чтоб ты ехала, а ты увязалась. Сиди!» А она: «Я не буду сидеть, я до вас пойду, а то меня тут бирюки съедят, в санях«…

Говорим: «И что ж он умер в такое время, этот Ленин?! Мы ехать боимся. А его ведь треба ховать…» (Смеется). Ехали-ехали, потом остановили мы быков. А до нас уже кто-то приближается. Мы не знаем, кто, боимся! А там кучер папиросу вот так вот потягнет, она засветится ярким огоньком. А мы думаем, трусимся: «Это ж бирюк навел на нас глаза!» Ну, потом видим: мужик на паре коней едет — слава тебе, Господи! Говорит: «Да это ж Марковы дивчата едут! А что ж то вы на ночь глядя едете?» — «Да мы едем Ленина ховать». «Во, я с дома еду за сеном, а вас шут несет вон откуда не знай зачем. Без вас его не заховают, что ли?!». Ну, пошутил и дальше себе поехал. Тут уже мы герои — не боимся. Вот Даниловку уже видно.

Ну, приехали, а наша хата — холодная. Покуда топили, сюда-туда, тут уж пришел час идти на похороны. Хороший был день! Солнечко такое встало — яркое, хорошее. Ну, пошли. Народу — страсть Господня! Стоим. Я случайно вот так вот глядь в сторону — батюшки! Говорю: «Машка, Машка, смотри, вон батька стоит наш!» Говорит: «Да что ты!» — «Да посмотри!». Я еще смотрю — вон и Микола стоит, средний сын, а вон и Петро, младший. Все трое приехали. Мы первые к ним будем подходить или они? Думаем: уж будем до конца стоять, слушать митинг.

Ну, пришли мы тогда с площади домой. Батька говорит: «Ну дивчата, вечерять некогда, давайте ехать! Мы еще, может, проскочем пока… Давайте дров накладем на сани». Ну, положили мы дров двухметровых на обои сани и поехали. До Миуса доехали, а это — семь километров, видим — дорога забита. Да так попереносило, что ехать нельзя. Да еще и сверху сыплет снег — ничего не видно! Нам бы вернуться от Миуса-то, попереждать, пока пройдет пурга… Так нет! Ехали-ехали, а белого света не видно, все заметано — страх! И сугробы уже выше нас. Тут батька кричит: «Топчись!». Он с хлопцами вперед ушел, дорогу протаптывать. И мы топчемся. А в валенках снегу полно, холодно ногам.

Ой, Боже, порастирали все ноги до болячек снегом. Где мы, что мы — я не знаю. И уже никто не знает — ни батька, ни сыны. Ну, батька говорит: «Давайте хоть скотину не мучить. Давайте свяжем скотину и пустим ее вольно — скотина сама найдет дорогу… А мы уже будем плестись, как Бог даст. Только глядите, если кто будет дремать, то говорите, а то как задремлешь, то обязательно можешь замерзнуть!»

И вот скотина пришла — быки и кони. Ну свекруха думает: «Скотина пришла, а люди, значит, замерзли». Она тех быков и коней загоняет, а голосом плачет: «Пропали люди, пропала семья!» Она ж не знает, что мы сани побросали и за скотиной идем. Мы ее уже слышим. А батька тоже услыхал ее и кричит: «А ну, дура, не кричи — мы все живые!»

Вот такие вот похороны Ленина мы пережили! Машка потом ругалась: «И что Ленин умер в это время?! И зачем нам батько про то сказал? Заховали б его и без нас…»

Записал Валерий Виноградский

Зернышки

На хуторе Суходолка Новобурасского района Саратовской области, где живет Антонина Степановна Семенова всю свою жизнь, моральный авторитет ее весьма высок. Все хуторские маршруты не минуют ее дом. С ней любят поговорить, посоветоваться, услышать ее суждения о событиях в деревне и за ее пределами. Почти каждый житель хутора считает своим долгом помочь бабе Тоне: ей, слепой старушке, несут молока, приносят из магазина хлеба, привозят из города конфет. А она прядет шерсть и вяжет носки — на ощупь, вслепую.

После войны
Когда Леня, муж мой, в январе 1944 пришел с войны, у него плеча не было. Рука только что на центральной жиле держалась. Он ее поднять не мог. Зиму кое-как пережили. А тут уж весна — доели хлеб-то. Солнце ярко светит, тепло стало, водичка побежала. Я сумочку ему дала — на гумно-то идти. Ну это недалече. Края-то у гумна обтаивать под солнцем стали, а там по осени просо обмолачивали. И вот зернышки-то остались! И Леня по зернышку, по зернышку — из грязи просо выбирал и в сумочку складывал.

В зубы сумочку-то брал! А Женька стоит на окошке, ему видать все, кричит: «Папанька идет, папанька идет! Несет чего-то!»

Я скорей просо мыть. Вымыла его, стекло решето, вода сошла с проса. И в печку на противень — разровняла, сушу. А уж они ждут — не дождутся! Высохло! А у нас была ступа и пест. Натолкла я проса и кашичку сварила. На тагане в маленьком чугунке. Вот мы маленько и наелись.

Тут Леня у нас пошел караулить. Эдак же принесет украдкой — с килограмм ли, с два ли. Вот так: из-за кармана, из-за сумочки ходили работать. Чтобы только с голоду не умереть.

Я сделала такую болвашку, обила ее жестью, как терку сделала. В болвашке две дыры, пруток железный. И вот я засыпаю зерно туда, в болвашку, и тру. Вроде как мелю. Зерно раздробится, как на кашу дробленка получается. Я опять согребаю дробленое зерно-то с доски, опять засыпаю туда, в болвашку. Опять мелю. Опять засыпаю. И сделается мука, прям обнакновенная мука. Испекаешь из нее каких-нибудь лепешков или там дрепенчиков. Вот эдак мы и жили, эдак и кормились. Ну мы голода-то не видали в то время.

Мелю зерно я не в дому и не на улице, а в погребе. Чтоб не видал и не слыхал никто. А бабушка стоит у угла. Ей далеко слыхать и видать. Чуть что: «Антонина, в овражек сошел кто-то. Берегись, бросай!». Я замолкну. Ну пройдет мимо мужик — к Труниным. Или там кто-то в Кудеяры пошел, в центр. Она говорит мне тихонько: «Ушел!» Опять начинаю жужжать болвашкой. Бывало, по ведру намалывала. Это мы после войны эдак старались. И до войны это все так же было. При колхозах-то.

Односельчане
А у Никитишны только эдак — «Не дам!» У нее и мать-то эдакая же сроду была. Я в те поры только еще с Леней сошлась — не было у нас ничего. Пойдешь к ней рассады купить, семенов. А она чайной ложечкой, вот, какой детей причащают, — энтой ложечкой насыпет чуть и приговорит: «Вот за это — два яичка отдай». А чего там — десять зернышков всего-то. Говоришь ей: «Тетка Матрена, да больно мало дали-то». Ну, она еще ложечку насыпет, говорит: «Еще давай два яичка». Она и детям-то ничего за так не дает!

А я рассказывала, как у жадной старухи капусту отмывала от грязи? Ведь каждый листок очищала. Руки в холодной воде весь день бултыхала, а она меня и обедом не покормила! Да разве только меня?! Она никого не привечала. Вот помню: золовка моя, я и Тоньки Кузьминой мать — пошли к ней рубить капусту. Бывало, готовимся: капусту нынче рубить! Чай, курник с капустой напекут, щей приготовят — хоть с маслом, хоть без масла, а все равно похлебаешь. Капусту-то мы порубили у ней. А обеда — нет как нет! Пошли. А она с крыльца кричит: «Спасибо!». И боле ничего.

Я к людям ходила избы мыть, к праздникам церковным. Вот в Лоху наспротив церкви жил старик. Они — беженцы, пришли в Лох в 1914-м, в империалистическую войну. Прихожу. Старик говорит: «Бабушка, блинов напеки, оладушков напеки…». Накормит печеным — и с кислым, и с пресным молоком. Говорит бывало: «…Давайте сперва позавтракаем, а уж тогда будем работать». Вот какие люди-то были! Я у них несколько раз мыла избу-то. А домой пойдешь от него — тебе наширяют, наширяют всего в сумку. И спасибо сто раз скажут! Хоть и чужие они.

А вот соседка, тетя Оля, другая была совсем… Позвала она меня потолок мыть. А муж у ней — бригадир. Она мне вот эдакий железный косырь дала, как ножик — потолок скоблить. Вот одну доску намочу, беру косырь, а она: «Ты, Тонька, скобли в одну сторону, по шерсти, а не против. Чтоб лохматый потолок не был». Одну доску поскоблю, другую намачиваю, скоблить начинаю. Вдруг он, муж, приходит. Говорит — строго эдак: «Ты чего дома?!» Я говорю: «Да вот, у тебя потолок мою«… А он пришел завтракать. А я тоже не евши с утра — у нас корова не доила. И хлебца-то не было как следоват. Только что Леня украдет, принесет сумочку. Ну вот, она его накормила. Теленок в чулане стоит.

Его накормила, а меня не спросила: мол, Тонька, ты завтракала али нет?

А я уж вот до каких пор наскоблилась, что упала ведь. Ведь это — вверху вся работа. У меня и руки отнялись.

Ну, думаю, чай обедать будем. Ну, а обедать-то — нет!

Она-то взойдет в чулан, чего-то там схватит, поест. А я-то ведь не пойду хватать-то.

Она мне дала вот эдакую железную терку, проволочную. И два ведра воды — пол тереть и мыть. Ну, вымыла пол в избе-то, уже в сенях домываю. Тут он едет из поля. Посмотрел, говорит: «Давайте обедать!» А какой там обед, время — пять или шесть часов вечера. А она говорит ему: «Погоди, вот мы сейчас с Тонькой пойдем, тюфяк набьем соломой». Ну пошли. Я падаю: устала и есть хочу. У меня-то и слюны нет во рту. Ну, сели обедать. Она налила щей беленых. Сухарей положила. А я хлебнула две ложки — меня и затошнило. Я уж, видно, переморилась…

Запись Валерия Виноградского

Люди из деревень ушли по разным причинам, а в колхозе оставались только те, кто учился на двойки в школе. 70 лет нас отучали от частной собственности, так теперь в нее трудно и верится. Молодое поколение уже не очень хочет водиться со скотом, с усадьбами, лучше, когда «все вокруг колхозное — все вокруг мое». Хозяйственников мало осталось — так, чтобы действительно был хозяин на земле, кто к ней всей душой бы прикипел.

Александр Петрович Крутов,
деревня Никольщина Кичменгско-Городецкого района
Вологодской области

Вот, слыхала я, городские говорят про деревенских, что, мол, мы хитрые. А в чем хитрость-то?! Работают и работают — никакой тут хитрости нет! Может, просто они в городе делать ничего не хотят, а мы тут — шевелимся. Крестьянин-то — он из мелочи пользу вынет. Чай, это не хитрость, это — работа! Городских-то нужда еще заставит. Не будет в городе ничего, поголодуют они там — и они сумеют все. И они хитрые будут. А то как же? Иначе никак…

Антонина Степановна Семенова,
хутор Суходолка Новобурасского района
Саратовской области

И хотелось хорошо жить, но условия не позволяли. Сама власть пригибала всех, как будто у ней азарт в этом был. Я хотел открыть мастерскую шорную, седельную, кожи выделывать. Дошел до района. И предколхоза, и предсовета написали ходатайство… Но до сих пор ничего не решили окончательно. Да что я, кланяться, что ли, опять им буду?! Что я — для себя только хочу выгоды? Ведь у нас в колхозе — топорище насадить некому. До чего же мы дойдем?!

Дмитрий Иванович Толмачев,
село Зябловка
Саратовской области

Я на него не завидую, на богатство. И не завидую на тех, которые богатые, — Бог с ними! Люди, которые с деньгами большими, всегда боятся, чтобы их не подушили да не побили. Не надо никаких денег. Лишь бы можно было жить! Вот сейчас мне пенсию дают. Я этим очень довольна! Я только боюсь того, что вот эта власть теряется. Растеряется власть, и, может быть, и пенсии не будет. Чем я буду жить?

Oльга Семеновна Калинова,
хутор Дамановка Даниловского района
Волгоградской области

А все-таки как же они будут жить дальше? Интересно. Они все сейчас так заинтересованы тащить все, что у них на глазах. И только тем недовольны между собой, кто больше возьмет, кто меньше. Только тем они враждуют и злятся друг на друга. Остального они не задумываются, ничего они не берегут, ничего они не признают. Они не признают, что они нарушают. Совхоз нынче не посеял капустной рассады. И представляете — негде украсть рассаду. Они ее никогда не садили. Они растерялись. А что дальше будет?

Анна Матвеевна Ганцевич,
село Злотниково Новосибирского района
Новосибирской области



См. также:
Все о выборе онлайн-казино: памятка начинающему гемблеру
Все, что вы хотите знать об игровых автоматах
Повышение квалификации специалиста по закупкам
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное
Рольставни укроют вас от плохой погоды - дождя, сильного ветра, града.. Установка роллет на окна является дополнительным методом защиты помещений в ваше отсутствие. Рольставни на окна изготовлены из прочных материалов и имеют уникальную конструкцию, существенно затрудняющую их взлом снаружи. Экономия энергии.

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005