Методические материалы, статьи

Столетние обороты путанных сведений

На вопрос крестьян о том: «Зачем нужны начальству отобранные от них показания?», статистики коротко отвечали: «для сведениев».

Ф.А.Щербина.
«Воронежский сборник»

Отношения, завязывающиеся между людьми, взаимовлияния, искажения, возникающие в их сознании, — они-то и составляют для истории подлинную реальность.

Марк Блок.
«Ремесло историка»

Семейный бюджет в эпицентре путаницы

Характер моей профессии сельского социолога, проводящего длительное время в полевых исследованиях, заключается в тщательном описании событий местной жизни. Основы этой жизни — семья и ведение ее домашнего хозяйства. Главный способ изучения — исследование семейного бюджета: оборота расходов и доходов семьи в течение года. Одна из главных проблем бюджетного метода — точность и достоверность сведений. Искажения и путаница, которые вольно или невольно могут привнести семьи в свои ответы, разрушат и обесценят самый тщательный бюджетно-исследовательский замысел.

На каком-то этапе исследования у меня и моих коллег возникла естественная потребность обобщить наш научный опыт и написать новую книгу рекомендаций — что-то вроде настольной книги социологических рецептов по изучению семейных бюджетов. А чтобы не изобретать велосипед, я полез в библиотеки порыться в книгах еще столетней давности — времен земских статистических исследований: земцы до сих пор остаются для наших социологов образцом добросовестного подхода. Действительно, наши предшественники оставили несколько книг-пособий, как проводить бюджетные исследования. Легендарной даже среди них была увесистая книга с длинным, старинным, скучным названием «Сводный сборник по 12 уездам Воронежской губернии. Воронеж. 1897». Ее автор — основоположник земской статистики Ф.А.Щербина. Одну половину книги занимали статистические выкладки бюджетных исследований, другую — подробные рекомендации, как вести себя при работе с крестьянами, чтобы собрать такие подробные сведения. Это было то, что нужно.

Чем больше я погружался в фолиант Щербины, тем более изумлялся. Если бы нынешний социолог действовал по этим рекомендациям в современной деревне, то… он провалил бы все исследование. Наверняка и земский статистик потерпел бы полный провал, если бы работал по нашим рекомендациям. Сельский житель, несомненно, не пожелал бы общаться с учеными из-за настороженности и непонимания.

Например, как надо начинать сбор информации: отдельно посещать каждое домохозяйство или собирать сведения вместе со всеми крестьянами?

Щербина рекомендует начать дело на сельском сходе. Там, перед лицом всего общинного мира, каждая семья поочередно будет отвечать на вопросы бюджетного бланка. Привожу фрагменты описаний этого процесса из книги Щербины: «С присутствовавшими на переписи по обязанности, тут же толпились женщины, молодежь, подростки и дети — все это прислушивалось, вытягивало шеи, настораживало уши. Слышались нередко горячие споры и запальчивые препирательства… здесь же производились взаимные расспросы, давались советы. Стоит крестьянин и прислушивается, что скажет сосед или односелец, где они ответят по правде и где покривят душой. Да и без этого интересно, сколько у соседа или у кума, свата, приятеля в данный момент скота, сколько хлеба он продал или купил, сколько он задолжал, сколько принес сам заработка и сколько внесли в хозяйство другие члены семьи. Нередко это выслушивание чередовалось с вопросами о том, а что сталось с серою коровой или неужели отвечающий не сошелся на счет аренды земельного надела…» Щербина определенно полагает, что собрав всех крестьян до кучи, исследователь получит более достоверную информацию, чем если он будет ходить за сведениями от двора к двору, где каждая отдельная семья чего-нибудь в ответах да напутает.

А я, из своего опыта, рекомендую ходить от двора к двору, и даже не представляю, как возможно в современном сообществе устраивать совместные посиделки по поводу обсуждения, может, во времена Щербины прозрачных и всем известных, а ныне секретных и интимных сторон домохозяйства. Привожу записи из своих исследовательских дневников: «Вчера был на колхозном собрании. По-прежнему у нас принято говорить не так, как думаешь, — думать не так, как говорить. Запомнилось агрессивное выступление одного шофера. Он выкрикивал цифру своей мизерной зарплаты и вопрошал, как можно существовать на эти ничтожные деньги. Собрание в ответ тяжело вздыхало и сокрушенно качало головами. Я тут же шепотом спросил у сидевшего рядом зоотехника: «Почему шоферу никто не возразит: ты ведь живешь не на одну зарплату; а бензин, который ты сливаешь из бака колхозной машины к себе в канистру? А колхозные корма и молоко, которые ты для себя привозишь на этой же машине?…» Зоотехник, тихо рассмеявшись, с наигранным испугом отвечал: «Ты что?! Разве можно об этом спрашивать?! Если я его об этом спрошу, он мне в ответ закричит: сам корма тыришь!» Все у нас воруют, все! Но об этом на собрании нельзя говорить».

Сравнивая далее опыт общения ученых с крестьянами сто лет назад и сейчас, я обнаружил любопытные закономерность и эволюцию в путанице беспамятств и испугов сельских жителей.

Путаница в сведениях о семье

Сто лет назад крестьяне путали и забывали, на нынешний взгляд, самые элементарные сведения о возрасте членов семьи, их числе, о том, кто умер! Кто — инвалид.

По Щербине: «Крестьяне зачастую не знают точно, сколько лет не только тому или другому члену семьи, но и им самим… Крестьяне порой забывают указать точное количество членов своей семьи, как правило, они забывают указывать стариков и детей… Калеками крестьяне считают большей частью одних, так называемых убогих, то есть лиц, лишенных или ума, или физической способности к труду… Но горбатые, хромые, глухие, даже глухонемые, подслеповатые и прочие причисляются ими к работникам. Наконец, они с большей точностью припоминали по годам разные другие факты из жизни семьи и события общественного характера, чем случаи смертности…».

Все можно списать на массовую неграмотность русских крестьян конца XIX века; но в других вещах, достаточно сложных, требующих умений не только считать, но и обобщать, анализировать, крестьяне ориентировались уверенно и точно.

Хорошо крестьяне помнили сведения об их домашнем хозяйстве. Забывали многое, что к домашнему хозяйству не относилось.

Формальные даты рождения членов семьи к семейному хозяйству отношения не имели, тем более отмечали в семьях не дни рождения, а именины (крестьянский календарь был последовательно ориентирован на иерархию православных праздников). А российское государство в то время еще не оснащало народ всяческими паспортными метриками ради перманентной полицейской профилактики. Из-за этого собственные дни рождений и число прожитых лет расплывались в памяти крестьян смутным пятном воспоминаний.

В крестьянском хозяйстве определяющим была не степень родства, а степень участия в труде и потреблении. Того, кто сполна со всеми работал и «хлебал щи из одной миски» со всеми, — того не забывали. А вот тех, кто еще (дети) или уже (старики) не был в состоянии работать, — тех «нечаянно» могли и пропустить в перечне членов семьи. Земские статистики иногда раздражались: как же это глава многодетного семейства способен вообще не упомянуть о малом ребенке, зато точно знает, сколько у него всех телят и поросят.

А вот если двенадцатилетний ребенок по своей сметке и силам уже мог работать, как взрослый, или семидесятилетний старик продолжал пахать наравне со всеми, о таких членах семьи всегда помнили точно.

Работающий калека, по разумению крестьянина, вообще не инвалид. А вот инвалид, который не может работать, — божественное наказание за грехи, наказание прежде всего религиозно-нравственное, обременявшее не только калечного, но и его родственников. Об этом старались забыть. «Хозяева, в семьях которых имели место эти несчастные случаи, всегда с неохотою, с каким-то угрюмым, подавленным видом давали сведения о роде калечности и причинах ее». Подчеркивая деликатность, необходимую в подобных случаях, Щербина рекомендовал земским регистраторам опрашивать следующим образом осторожно: «От калек Бог миловал?» или «Кто не работник? Все в семье годны к работе?»

И совсем уже странна массовая забывчивость случаев смерти (особенно детской. — А.Н.). «Чем объясняется это явление — трудно сказать. Быть может тут… чисто экономическая подкладка явлений. Потеря работника — крупный факт в жизни семьи прежде всего в экономическом смысле, и этот факт, конечно, лучше сохранялся в памяти, чем случай смерти ребенка, похороны которого обошлись всего за один рубль. Между тем пожар, поглотивший на 300 или 500 рублей построек; падение от чумы нескольких голов скота сразу, неурожай, разоривший хозяйство, и т.п. — все это были такие обстоятельства, которые нелегко забываются в крестьянской среде. Вот почему этими обстоятельствами определялись и случаи смертности. Крестьяне обыкновенно говорили: «у Петра мальчик умер до пожара, значит раньше десяти лет тому назад», или «трое детей умерло у таких-то в тот самый год, когда гречи были градом побиты, а этому назад 8 лет» и т.п. Для уточнения сведений о смерти Щербина рекомендовал особенно обращаться к женщинам, потому что «мужчины вообще плоше и небрежней, чем женщины, относились к учету смертности в семье…».

Прошло сто лет. Теперь такого рода вещи не забывают. Наши сельские собеседники просто обожают рассказывать о своих детях и внуках. Об усилиях, затраченных на воспитание малых и на помощь взрослым детям.

Более того, порой собеседники пускались в такие сексуально-нравственные откровения, которые мы и в опросник-то не включаем. Вот, например, характерный отрывок из беседы моей коллеги-социолога с одной из домохозяек.

«Социолог: — Вы указываете в бюджете регулярное и значительное получение кормов для вашего хозяйства. А за что — в обмен или за какие-то услуги — вы получаете корма?

Респондентка (смеется в ответ): — За какие услуги, за какие услуги… Из какого монастыря тебя взяли… за какие услуги…».

Ряд других рассказов о подробностях личной жизни даже подвиг нас к смешному умозаключению о том, что отношения любовников в русской провинции обходятся в среднем в 200 рублей в месяц по курсу 1999 года. Именно такую сумму назвала, например, одна наша краснодарская респондентка — вдова, мать троих детей, которая, по ее словам, встречается с любовником лишь по материальным причинам. Но именно такую же сумму назвал и один наш саратовский женатый собеседник. Он подчеркнул, что любовница богаче его, так как она работает в банке, а сам он интеллигент творческой профессии. Но как кавалер он обязан презентовать своей пассии конфет и вина на 200 рублей в месяц.

Не думаю, что во времена Щербины семейные отношения были более нравственными, а супруги — более верными, но обсуждать это было совершенно невозможно.

Лишь один тип вопросов о семье до сих пор вызывает тревогу, замешательство, скрытность: о репрессированных, осужденных членах семьи. Между тем число побывавших и находящихся в заключении на тысячу жителей в стране за ХХ век значительно возросло, и для семей конца ХХ века криминальная истина «от тюрьмы не зарекайся» остается такой же тревожной, как неурожайная истина «не зарекайся от сумы» конца XIX века.

Путаница в сведениях о хозяйстве

Средняя сельская семья центрально-европейской России конца XIX века состояла из 7 человек. Основной экономический способ существования семьи, во-первых, земледелие, во-вторых, животноводство, в-третьих, отходничество, промыслы. Средний размер земельного надела на семью около 12 десятин (20 га). Среднее число крупного рогатого скота 5-8 голов, 2-4 лошади. Производственная деятельность семьи заключалась в напряженных усилиях воспроизвести самое себя («свести концы с концами») — в основном прокормить семью и уплатить налоги. Деревенские семьи объединены в местное сообщество в виде общины.

Средняя сельская семья центрально-европейской России конца ХХ века состоит из 4, 5 человек. Основной экономический способ существования семьи, во-первых, работа в аграрно-индустриальном предприятии (бывшем колхозе, совхозе, трансформировавшемся в АО), во-вторых, ведение личного подсобного хозяйства, в-третьих, вторичная занятость в виде шабашек на стороне или ремесленничества внутри домохозяйства. Семьи, как правило, вовлечены в плотную сеть корпоративных отношений местного аграрно-индустриального предприятия.

Домохозяйство конца девятнадцатого века натурально автономно. Средства производства и предметы потребления оборачиваются внутри хозяйства, и только часть семейного баланса доходов и расходов втянута во внешний мир товарно-денежных отношений.

Домохозяйство конца двадцатого века гораздо больше зависимо от «внешнего мира» — от зарплаты и прочих ресурсов колхоза/АО, от местных чиновников, от вовлеченности в рыночные отношения. Личное подсобное хозяйство играет важную стабилизирующую натурально-автономную роль, но действительно подсобную. Масштаб семейного ЛПХ (характера и границ его натуральной автономии), как и вторичная занятость, напрямую завязаны на отношения с колхозом/АО, местными административными и рыночными структурами.

Щербина прямо-таки с удовольствием описывает обстоятельность и дотошность, с которой крестьяне рассказывают о живом и мертвом инвентаре, о земле, ее обработке и аренде, строениях и другой недвижимой собственности, промышленных и торговых заведениях, историю, учет и характер денежных расходов, учет денежных приходов, учет промыслов, кредита, остатков.

Да, иногда бывают искажения-заминки в ответах, но они больше связаны с чьей-то несообразительностью и необразованностью. Но ведь на то и сход рядом. И тут же из окружающей толпы самые наблюдательные и сметливые растолкуют растерявшемуся односельчанину-ответчику суть задаваемого вопроса.

Впрочем, обстоятельный Щербина все же засек один важный тип систематического искажения в сведениях о хозяйстве: это вопросы, потенциально связанные с фискальными интересами государства. Вопросы о плодородии земель и урожайности, вопросы о промыслах вызывали в рядах крестьян иногда замешательство, стремление уменьшить цифры. «Горький опыт показал крестьянству, что давать точные данные об этих предметах по начальству не безопасно для интересов общины. Зависимость фискальных соображений и расчетов от качества земли и размеров урожая хорошо понимают крестьяне и в этом кроются причины того дружного отпора, который оказывает как весь сход, так и его отдельные члены при определении ценности и доходности земель».

Щербина отмечал и отдельные курьезы: мужчины преуменьшали траты на алкоголь, женщины — на одежду и украшения.

Особый род искажений — те, к которым склонны самые богатые и самые бедные люди деревни. Народник-социалист Щербина с особой неприязнью предупреждает о кулаках, спекулянтах, ростовщиках, в разговоре с которыми земский регистратор должен сполна проявить свой профессионализм: «Подрядчик хлеботорговец, шибай, лошадиный барышник резко выделялись по иному складу домашней обстановки и потребностям. Уже один их внешний вид, приличный костюм, калоши, присутствие часов, колец и прочего давали регистратору знать, на какие расходы он должен был обратить особое внимание». Беседа по бюджету в таких случаях превращалась в захватывающее зрелище на глазах всего схода. Щербина описывает ее так: «Начиналась борьба и состязание между регистратором, заставлявшим потеть и ежиться кулака под перекрестным огнем хитро придуманных вопросов, и опрашиваемым, хмуро и нерешительно пытавшимся в одном случае замолчать требуемые сведения, в другом исказить, а в третьем с отчаянием заявить о том, чего при других обстоятельствах ни в каком случае не следовало бы говорить публично. Эта полувынужденная необходимость «высказывать» сокровенные тайны кулаческого хозяйства всегда забавляла крестьян…». Если богатые искажали сведения от корысти, «коммерческой тайны», то беднейшие — от «природной бестолковости». Щербина подчеркивал: «Умственное убожество всегда идет рука об руку с убожеством материальным. Путавшийся в показаниях бедняк поэтому был выводим на надлежащие ответы соседями и односельчанами схода».

Но в целом все возможные искажения составляли незначительную часть экономической информации о жизни семьи, сообщаемой подробно, честно, добросовестно.

Через сто лет уровень «алкогольно-нарядных» искажений почти не изменился, возможно, уменьшился. Бестолковость точно уменьшилась — все же люди образованные. С явными богачами и явными бедняками теперь договориться просто нельзя.

Явные богачи, жители краснокирпичных коттеджей, владельцы солидных автомашин, изначально отказывались от участия в бюджетном исследовании. Явные бедняки — как правило, пьянствующие семьи, не способны вести связный бюджетный учет.

Интересна собственная самооценка сельских семей, находящихся меж явными признаками богатства и бедности: семьи зажиточные (богатые относительно местного среднего уровня) утверждали, что они средние; семьи бедноватые (бедные относительно местного среднего уровня) также утверждали, что они средние. Таким образом, и через сто лет экономика и идеология середняка на селе является ведущей.

Резко изменился «антифискальный» тип искажений: от утаек семейных сведений о промыслах и плодородии почв век назад он расширился до глобальной систематической дезинформации о занятости и ресурсах семейных экономик нашего времени.

Итак, речь идет о нелегально, полулегально используемых экономических ресурсах в семье как предприятии. В основном, такое поступление ресурсов для семейного предприятия организуется с рабочих мест крупных предприятий, на которых работают члены семьи. Перечень ресурсов чрезвычайно разнообразен. Особенно ценными из них являются те, которые можно сразу использовать в отраслях семейного производства. Это корма для скотины крестьянского двора; стройматериалы для семейного дома, горючее, запчасти для личного автомобиля, различного вида инструменты и так далее.

Наиболее реалистичные и принципиальные из наших собеседников на старте нашего общения открыто предупреждали: «Ну, положим, я буду записывать в бюджет официальную зарплату, но как я ворую из колхоза, я же не буду вам сообщать». Социологу тогда приходилось терпеливо убеждать представителя семейного хозяйства, что полученные конфиденциальные сведения никто, кроме самого социолога, больше не будет знать. Все бюджетные сведения проходят аналитическую обработку безымянно. Так оно и есть на самом деле, и никто из наших респондентов, слава Богу, ни разу не пострадал из-за собственной откровенности. И все равно — семьям было боязно и неприятно отвечать на вопросы, затрагивающие темы неформальных экономических отношений. Сознательно и бессознательно они стремились преуменьшать масштабы неформальных акций. И причина этого — не только чувство страха, но и нравственное чувство. По-человечески об этом тяжело говорить. Как в сердцах переспросил один из респондентов, подытоживая неформальные характеристики своего семейного хозяйства: «Ну почему наше государство создает такие условия, чтобы мы были вынуждены воровать!? А вот чтоб нам не воровать — государство не создает таких условий!»

И семьи всячески стремились преуменьшать размеры своего реального экономического потенциала. Вот в этом неформальном аспекте коренилось главное отличие бюджетных сведений о семейном хозяйстве конца двадцатого века от сведений столетней давности.

У нас есть способы нейтрализации и прояснения в таких случаях. Прежде всего, конечно, это доверительные дружеские отношения с собеседниками. При этом признавалось и уважалось его право прекращать разговоры на любые неприятные для него темы. Кое-что можно реконструировать по косвенным данным: например, сколько и откуда берет хозяин кормов для своей скотины, можно хотя бы предположить по числу голов этой самой скотины и объему корма в кормоединицах. А откуда такое количество кормов — пускай респондент не говорит, и так понятно, что из местного крупного сельскохозяйственного предприятия.

Тем не менее масштабы такого рода искажений абсолютно преодолеть не представляет возможным. Результаты (доказанные) наших бюджетных исследований выше и точнее формальных статистических данных, но все же заведомо ниже реальных (недоказанных) данных о неформальных семейных экономиках.

Возможно, из-за этой невольной теневой деятельности семейных хозяйств современные семьи стремятся больше говорить о лучших сторонах своей жизни. Они находят смысл и оправдание своего хозяйства в ухоженности детей, достойном материально-культурном существовании своей семьи. Именно поэтому, возможно, в конце ХХ века сведения о семье как о хозяйстве респонденты стремятся трансформировать в сведения о семье как о семье.

Страхи

К сознательному и бессознательному искажению сведений толкают людей, помимо всего прочего, и разного рода тревоги и страхи. Это тревоги интимных внутрисемейных тайн: неучтенные средства мужа и жены — на алкоголь, украшения, траты супружеской неверности.

Это тревоги местных тайн: семьи скрывают друг от друга и от исследователя использование ресурсов местного сообщества. Во времена Щербины так скрывали обороты ростовщических кулацких хозяйств; в наше время контроль за различными ресурсами кланов и семей местных элит. Например, семейный клан главного инженера хозяйства «контролирует» машины и запчасти, клан главного зоотехника «контролирует» корма и так далее.

Наконец, страх перед внешним, большим, отчужденным миром, представляемым в сознании семей прежде всего самим российским государством. Российское государство выступает здесь великим демиургом ужаса, перманентно уничтожающим старые страхи и творящим страхи новые, демиургом, проникающим казуистикой закона и беззакония и на местный, и даже во внутрисемейный уровень. Лучшим эпиграфом к этого рода тревоге могла бы служить примечательная оговорка российского премьер-министра Путина: «Вы, должно быть, забыли, что в нашем обществе существуют прекрасные возможности не только для преступников, но и для государства!?»

Эти страхи затейливо переплетаются меж собой, формируя плотную атмосферу тревоги, гнетущей семейные хозяйства. Они были и прежде, но — иные. Поэтому изменилась и структура искажений семейной статистики: сто лет назад искажения в ответах о семье преобладали над искажениями в ответах о ее хозяйстве. Ныне искажения в ответах о хозяйстве преобладают над искажениями в ответах о семье.

Работа выполнена в рамках международного исследовательского проекта «ИНТАС»: «Неформальная экономика домохозяйств: реструктуризация сетей межсемейного обмена».

Александр Никулин



См. также:
Особенности системы Мартингейл
Получить микрозайм с сервисом ZaimOnline-Ru – легко!
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
Для вас заказ сайта не составит большого труда.
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005