Методические материалы, статьи

«Она рвалась к просторной жизни…»

1. Павел I; 2. Екатерина II; 3. Петр III; 4. Фамильный герб Воронцовых-Дашковых; 5. Екатерина Романовна Дашкова

У каждой эпохи — свое «женское лицо». Олицетворением «просвещенного, осьмнадцатого века» вполне можно считать первого директора Петербургской академии наук, первого президента Российской академии наук, статс-даму двора Екатерины II Великой княгиню Екатерину Романовну Дашкову (и на сей день единственного президента-женщину!). Имя Дашковой навеки связано с Клио — музой истории.

О, как она своенравна и капризна, эта божественная муза! Если кого-то она отправляет на задворки своих владений — то и поделом. В свою почетную свиту она берет лишь тех, чьи заслуги перед обществом и Отечеством бесспорны, чей след на земле не затерялся. Екатерина Дашкова — среди приближенных Клио. Имя княгини навеки вошло в историю российской науки. Но что за жизнь прожила эта аристократка, ставшая первым президентом Академии наук? Что это была за личность? Что за женщина?

«Она вовсе не хороша! Мала ростом, лоб у нее большой и высокий, глаза не большие — не маленькие, несколько углубленные в орбитах, нос приплюснутый, рот большой, губы толстые, талии вовсе нет, в ней нет ни грации, ни благородства» — такой портрет княгини Екатерины Романовны оставил (после долгой личной беседы с нею) знаменитый французский философ Дени Дидро. Справедлива ли, нет ли оценка французом 27-летней русской княгини, однако с портрета Д. Левицкого на нас смотрит умная, решительная и немного надменная аристократка, чьи дела и поступки пережили впечатления о ее внешности.

Удивительный характер Дашковой вобрал в себя застенчивость и прямолинейность, сентиментальный романтизм и жесткость, наивность и проницательность. Но все же главным качеством ее была преданность. Преданность делу, друзьям и Отечеству.

«Кто бы мог подумать, что дочь Романа Воронцова…»

Светлым вечером 27 июня 1762 года сильный удар в наружную дверь заставил вздрогнуть и без того взволнованную княгиню Екатерину Романовну Воронцову-Дашкову. Ей удалось взять себя в руки и снова лечь в постель, дабы не возбуждать любопытства в слугах, и так уже заметивших какие-то приготовления. В ту ночь решалась участь императрицы Екатерины II. Княгиня была в числе ее сторонников — тех, кто надеялся на смещение с престола супруга императрицы, императора Петра Федоровича. Вздорный, неуравновешенный Петр неприязненно относился к русскому народу, правителем которого оказался волею случая. Все его не любили и «в голос без трепета злословили».

Екатерина Романовна уже знала, что события развиваются согласно задуманному плану. Несколько смущала нравственная сторона дела: император был крестным отцом Екатерины Романовны. Родные рассказывали ей, как бережно держал он ее у купели в марте 1743 года…

В памяти княгини мгновенно промелькнули те, кто был ей дорог с детства — отец граф Р.И. Воронцов (мать умерла, когда ей не было двух лет), его брат, ее любимый дядюшка М.И.Воронцов… Это он заставлял ее прилежно штудировать иностранные языки, позволял рассматривать и разбирать служебные бумаги; благодаря ему она рано научилась разбираться в российской и европейской политике и узнала, «кто есть кто». «Катинька» была нежно привязана и к другу дядюшки, обер-камергеру графу И.И. Шувалову: он пристрастил ее с детства к серьезному чтению, помог к пятнадцати годам осилить труды модных французских философов — Монтескье и Вольтера. Девочка рано поняла, что этот мир можно завоевать не только грацией и смазливой мордашкой, но волей и беспощадным трудолюбием, рождающими знания. Перечитав взахлеб не только Расина, Буало и Дидро, но и таких трудных авторов, как Гельвеций, Монтескье, Бейль, тринадцатилетняя девочка забрасывала письмами брата Александра, обучавшегося в аристократической школе в Версале, прося новых и новых книг (хотя в ее юношеской библиотеке уже тогда было девятьсот томов!).

Живо помнилась княгине и первая встреча с будущим мужем, обаятельным красавцем князем Михаилом Дашковым. По семейному преданию, молодой донжуан позволил себе с ней разговор несколько фривольный. Она улыбнулась, подозвала к себе великого канцлера и сказала: «Дядюшка, князь Дашков делает мне честь просить моей руки!…»

Молодой ветреник, что называется, опешил, но не мог же он пускаться в объяснения перед высоким сановником, первым чиновным лицом империи, что, мол, его не так поняли. Екатерине всю жизнь помнился холодящий шелк свадебной фаты, простой и патриархальный уклад жизни в тихой, прелестной, хлебосольной Москве, у родственников мужа. Здесь, в отличие от Петербурга, говорили только по-русски. Пришлось молодой княгине сесть за родной язык — как и во многом другом, она в нем легко преуспела, заслужив уважение московских свойственников. Ее решительность и деловитость нравились свекрови, и Екатерина сохранила с ней доверительные отношения: ведь родной матери она практически не помнила. Замужество Екатерины совпало с ее пятнадцатилетием, в семнадцать она родила дочь, в восемнадцать — сына. Детей пришлось по моде того времени сразу передавать в руки мамок и нянек, которыми командовали родственники в Петербурге и свойственники в Москве.

Однако не пышная свадьба с обеспеченным офицером Преображенского полка и не рождение красивых и смышленых детей были главными событиями жизни Екатерины Романовны. Воспоминания о близких людях только согревали ее душу в трудных ситуациях, тревоги же девятнадцатилетней княгини были от них далеко. Властность, тщеславие и честолюбие были в этой хрупкой женщине сильнее сентиментальных «чувствований». Благородное происхождение и богатство оказались визитной карточкой в высший свет, муж ввел Екатерину в него. С детства сидевшая на коленях императрицы Елизаветы Петровны, с пяти лет приписанная к ее фрейлинам, «юнница» рано почувствовала вкус власти и аромат роскоши: милая приветливость, природное остроумие и наблюдательность помогли ей занять подобающее место в хорошем обществе. За бриллиантовым звездопадом орденов, лоском атласных лент, дымом брабантских кружев Екатерина рано научилась распознавать человеческую суть и быстро поняла: она ничуть не хуже, а очень часто умнее, хитрее и наверняка образованнее всех этих встречаемых ею на светских раутах «милашек». Увы, обладая фантастическим честолюбием, она не столько пользовалась своими превосходством, сколько демонстрировала его, пытаясь утолить дьявольскую жажду постоянного самоутверждения. В дальнейшем именно это сыграло с ней злую шутку: демонстрацию превосходства не любили и не прощали никогда, ни в «ее» XVIII веке, ни в «нашем» XX-м.

…А пока на одном из балов, дававшихся в 1759 году в доме дяди, Екатерина Романовна познакомилась с будущей императрицей, а тогда великой княгиней Екатериной Алексеевной. Весь вечер они доверительно проговорили и расстались почти подругами. Несмотря на разницу в возрасте (14 лет), обе женщины отличались независимым характером, неуемной энергией, целеустремленностью и, что называется, нашли друг друга. Начался обмен визитами, письмами, записочками. Писали — стихами и прозой — о литературе, о мечтах, о французских «вольнодумцах» Вольтере и Руссо. Екатерине (еще не именовавшейся тогда Великой) льстило восхищение Екатерины «Малой», открыто заверявшей о готовности поддержать императрицу в случае, если она «имеет определенный план» и надеется «что-то предпринять».

Много лет спустя Дашкова опишет даже случай в истории их «дружбы», когда они, укрывшись в будуаре одним одеялом, плакали от умиления друг другом, обнимались, а она клялась в верности общему делу: «Распоряжайтесь мной, я готова!» Но Екатерина Алексеевна побаивалась юной горячности новой подруги, ее духовного родства с главным соперником (крестница!), тесных связей всего клана Воронцовых с окружением Петра III. Император не раз недвусмысленно объяснял Дашковой нежелательность ее дружбы с его женой, которой он подчас грозил ссылкой в монастырь (российские законы того времени не то чтобы позволяли, но и не запрещали такого способа расправы со своенравными супругами!). Но вопреки пожеланиям бывать почаще у своего крестного, упрямая княгиня продолжала наносить визиты своей высокостатусной подруге, не боясь навлечь на себя мелочный гнев императора, и даже более того: имела смелость быть в постоянной оппозиции и открыто обсуждать его действия! Когда руководимый энергической и пылкой супругой муж Дашковой также сделался приверженцем императрицы, Екатерина Большая решилась, наконец, поверить в искренность подруги.

Екатерина Алексеевна много лет готовилась взойти на престол. Не удивительно, что она посвятила в свой замысел Дашкову. Та приняла пылкое участие в его судьбе, искренне считая, что предмет ее восхищения нуждался в чисто женской поддержке. Дашкова интриговала — и успешно, а когда красноречие было бессильно, в ход пускались чисто женские «штучки». Никто не отрицал, что в заговоре против Петра III приняли участие прежде всего те вельможи, что были сражены прелестями Дашковой.

… В ту душную июньскую ночь 1762 года Екатерина Романовна почувствовала, что на карту поставлена вся жизнь. Она убеждала себя лежать в постели, когда сильный стук в дверь заставил ее вскочить и снова лечь. «Отворяйте, кто бы там ни был», — последовало ее торопливое распоряжение. Как ждала она этого стука, хотя и не была знакома с молодым человеком, появившимся на пороге комнаты и позвавшим ее за собой! Спустя несколько часов, ранним утром 28 июня обе Екатерины, одетые в военные мундиры, уже скакали рядом во главе гвардейских полков. Спустя полвека Дашкова записала в своих мемуарах: «Представьте себе меня в мундире, со шпорой на одном сапоге, с видом пятнадцатилетнего мальчика и с красной екатерининской лентой через плечо».

Она сама себе нравилась в том воспоминании, особенно если учесть, что умела подчас видеть себя со стороны, но свою невысокую фигурку она вправе была считать тогда совершенной, и ее явно стройнил мужской костюм…

Между тем император Петр Федорович, пометавшись и сбившись с толку от противоречивых советов, отрекся от престола. Народ славил Екатерину Великую; солдаты с восторгом стреляли в воздух: их уверили, что отрекшийся правитель замышлял убить жену и сына, но коварный замысел провалился… «Революция без пролития крови» — так высокопарно назвала тот день Дашкова, начитавшаяся французской литературы. Однако же поступки императрицы и события, последовавшие за переворотом, разочаровали ее. Тайное умерщвление Петра III ужаснуло и возмутило Екатерину Романовну, посчитавшую, что тем самым «славная реформа навсегда запятнана». Это не мешало княгине полагать, что именно ей Екатерина Алексеевна обязана престолом и ждала благодарности. Она ревновала императрицу ко всему ее окружению, мечтая о продолжении доверительной дружбы.

Но не ей было уготовано первое место около победившей правительницы. Дни царской благосклоности миновали в одночасье, тем более что Дашкова открыто презирала фаворитов императрицы — братьев Орловых. Те не замедлили возвести до высочайших ушей поклеп на Дашкову, якобы собиравшуюся устранить главного фаворита правительницы всероссийской — Григория Орлова. Почему? Потому что хотела помочь воцарению томившегося в заточении дальнего родственника Петра III Ивана Антоновича. Можно ли было придумать более глупый предлог?!

Императрица стала чаще высказываться скептически о заслугах и талантах Дашковой. Преданность Екатерины Романовны была оценена в двадцать четыре тысячи рублей серебром и титулом статс-дамы.

Дашкова, оскорбленная, удалилась от двора. Екатерина Великая, не отрицавшая важности участия бывшей наперсницы в июньских событиях («Кто бы мог подумать, что дочь Романа Воронцова поможет мне сесть на престол!» — сказала она как-то канцлеру Бестужеву), не стала ее задерживать.

«Я всегда жила надеждой на лучшее и любовью к детям…»

На самом деле, дружба Екатерины и Дашковой была невозможна. Екатерина хотела царить не только властью, но и красотой, умом, обаянием. Интеллектуальную соперницу, испытывавшую постоянное желание нравиться, энергичную и к тому же отличавшуюся «нескромной свободой языка», она вынести не могла.

Дашкова не знала тогда, что полоса тревог и несправедливых обид в ее жизни еще только начиналась. В том же 1762 году у нее умер сын, и она поспешила завести в 1763-м еще одного ребенка. К счастью, родился мальчик, Павел. Ища спасения от мучивших ее душевных терзаний, она целиком окунулась в семейные дела, но муж уехал вначале послом в Константинополь, а затем членом дипломатической миссии в Польшу, и там в 1765 году скоропостижно скончался.

Начались тяжелые времена. В двадцать лет вдове с двумя малолетними детьми помощи ждать было неоткуда: бывшие в фаворе у Петра III родственники отвернулись от нее и знать ее не хотели. Любезный супруг, оказавшийся на поверку пошлым придворным гулякой и ловеласом, оставил ее с кучей долгов. Это был еще один удар: Дашкова была влюблена в мужа и считала себя в его жизни единственной. Кое-как расплатившись по счетам, княгиня уехала в имение Троицкое (между Москвой и Калугой), где прожила безвыездно пять лет. «Если бы сказали, что я, привыкшая к роскоши и расточительству, сумею сама лишить себя всего и носить скромную одежду (это в двадцатилетнем-то возрасте!), я бы не поверила«- признавалась она позже. Однако это было так. Нужно было воспитать детей, дать им образование. Практичная и смекалистая, Дашкова сумела в короткий срок вернуть имению прибыльность. Огромные долги были погашены, а крестьянский оброк в имении снижен, дабы крестьяне этих деревень, мыслившихся как наследство детям, были бы сытыми и более устроенными. В 1769 году, накопив денег, Екатерина Романовна испросила высочайшего разрешения поехать в Европу.

В чужих краях Дашкова ожила, вновь почувствовав себя юной, неукротимой и озорной. В Данциге, где на стене гостиницы висела картина, представлявшая итог сражения русских с пруссаками (русские на ней были изображены стоящими на коленях и просящими пощады), она купила краски и тайно перерисовала мундиры солдат. Работа кипела всю ночь, а к утру уже пруссаки стояли на коленях и просили у русских помилования… В Ганновере Дашковой удалось сконфузить приличных дам, сидящих с ней в театральной ложе, сказавшись оперной певицей. В те времена положение певицы мало чем отличалось в глазах почтенного общества от положения содержанки у богатого вельможи. Княгине было и смешно, и сладко смущать эту чопорную публику.

В Париже, в Лондоне, в Женеве… Ах, какие знаменитости окружали ее там, и как они были очарованы ею! Дидро, называвший ее «мой идол», совершенно запутался в словесном кружеве, которое она битый час плела, болтая с ним наедине. Крепостничество в ее изложении представлялось «благом» для крестьян, которые, по мнению княгини, просто погибли бы без «добрых» помещиков от злоупотреблений чиновников. Дидро находил ее рассуждения серьезными и уже был готов повторять вслед за ней, что крепостное состояние не так уж дурно, как думают… Вольтер проиграл ей в шашки… Итальянский художник Паоли просил позировать…

Княгиня кокетничала, но ни один из мужчин не привлекал ее. Любила ли она кого-нибудь после смерти мужа, была ли любима? Того не узнать ни из ее писем, ни из «Записок«-мемуаров, созданных ею незадолго до конца. Долгий опыт вращения в высшем свете научил быть скрытной. Судя по воспоминаниям, куда больше мужских комплиментов ее волновали в Оксфорде рукописи русского происхождения, в Лионе — мануфактуры, в Париже — музеи и театры.

В 1771 году Дашкова вернулась в Петербург, но ужиться ни со старыми, ни с новыми фаворитами все еще любимой ею императрицы не могла. Приняв присланные ей Екатериной в подарок шестьдесят тысяч рублей (впоследствии они были отданы в приданое дочери), она объявила, что хочет пожить в своем имении, надеясь услышать: «останься». В дневнике княгини оптимистичные строки («Я всегда жила надеждой на лучшее…»), но Екатерина Великая и не думала вновь приближать к себе Дашкову. Деньги были не более чем случайной монаршей щедростью…

Княгиня с честью приняла этот удар судьбы. Она родилась женщиной, и женское было сильно в ней всю жизнь: она стремилась к женской дружбе, умела быть преданной, но, потерпев фиаско, умела находить себя — опять-таки в истинно женской сфере, в делах семейных и воспитательных.

Спустя шесть лет, в 1776 году, Дашкова вновь решила отправиться за границу, чтобы дать достойное образование наследнику-сыну. «Лесть челяди, баловство родных и отсутствие образованных людей в России никогда бы не позволили моим детям получить хорошее образование дома» — резюмировала она впоследствии. Пока Павел посещал занятия в Эдинбургском университете, его мать, как она сама писала позже, «удовлетворяла безжалостную наблюдательность». Но не для себя, а для него устанавливала она теперь дружеские отношения со знаменитостями — историками У. Робертсоном и А. Фергюссоном, физиком Дж. Блеком, экономистом Ад. Смитом.

Не довольная английской системой образования и объемом получаемых сыном знаний, Дашкова составила для Павла индивидуальную программу и требовала ее неукоснительного выполнения. Ее дневник того времени пестрел размышлениями об успехах сына: «У него излишняя наклонность к критицизму…», «Он довольно успел в алгебре, но я хочу, чтобы он шел дальше», «Латинский. Начальные трудности неизбежны». И так далее, и так далее. В 1779 году шестнадцатилетний Павел выдержал экзамен на магистра, что называется, экстерном. Дашкова мечтала о блестящей карьере сына, но при этом старалась увезти его подальше от русского двора и фаворитизма. За границей все говорили, что мать сына замучила.

После магистерских экзаменов Дашкова решила показать сыну Европу — страну за страной, город за городом. Ведь она была воспитана на французских книжках! Ей так хотелось видеть в детях «новых людей», отличающихся широким кругозором и отличным образованием! Вся профессура Эдинбургского университета, в котором завершал образование молодой Дашков, дневала у Екатерины Романовны. Мать и сын встречались с писателями и государственными деятелями, музыкантами и художниками. Были среди них и уже знакомые княгине Вольтер и Дидро, были и новые лица — математик д'Аламбер, историк Рейналь, прусский император Фридрих Великий. В Риме княгиню с сы-ном принимал сам папа римский. Кто-то нелицеприятно отозвался о ее внешности («сутула», «далека от образа обольстительности», «выглядит сорокалетней» — ей было 35), но никто не мог оставить без признания ума княгини, замечательного знания ею иностранных языков, меткости суждений, их остроты и силы. Дашкова легко добивалась знакомства и встреч со всеми, кто был ей интересен, — от папы римского и именитых банкиров до ученых с мировым именем. И всех притягивали не только любознательность этой аристократки, не только и не столько ее обширные познания, сколько редкое достоинство, с котором она держалась, и трепетное материнство. Ведь все эти встречи были нужны не столько ей, сколько обожаемому сыну.

Дашкова умолчала в своих записках, как она смирилась с тем, что из этого дитятки в конце концов не вышло ни ученого, ни политика. Он вернулся в Россию, женился без спросу на купеческой дочке и впоследствии безвременно рано умер. Виновато ли было в том ученье, похожее на мученье, — сказать мудрено.

Во главе двух академий

Слух о признании Дашковой «в Европах» дошел до Петербурга. К тому времени отношение к ней там переменилось. Не желая уронить себя в глазах Запада, императрица решила подчеркнуть свое уважение к Дашковой и лично послала ей приглашение вернуться в Россию.

В Петербурге княгиню ждал сюрприз — императрица предложила ей назначение на должность для сына, поместье в Могилевской губернии (в подарок) и пост директора (президента) Академии наук. «В этом звании вы будете чаще видеться с ней [Екатериной II], — убеждал Дашкову фаворит императрицы Г.А. Потемкин. — Она же со скуки пропадает, постоянно окруженная дураками». Доводы Потемкина убедили Екатерину Романовну. Она отправилась в Сенат и в январе 1783 года присягнула на новую должность.

Предшественник Дашковой довел Академию до плачевного состояния: для финансирования научных проектов не было ни копейки. Так что выбор императрицы пал на бывшую подругу не случайно — неподкупность Екатерины Романовны была притчей во языцех при русском дворе. В своей инаугурационной речи Дашкова пообещала «заботиться о славе и процветании Академии, не использовать служебное положение для себя и не позволять другим», чем произвела сильное впечатление на членов Академии. «Будьте уверены, — заверяла она, — я всегда буду гореть бесприменным усердием ко всему тому, что нашему отечеству полезно быть может, и неусыпною прилежностию заменю недостаток способностей». Княгиня имела ясную программу действий, ненавидела пустопорожние разговоры, ценила меткое слово, да и сама была остра на него. Всем запомнилось ее замечание по поводу опоздания на заседание знаменитого математика, академика Эйлера: «Садитесь, где вам угодно. Любое место, занятое вами, будет первое».

Управление наукой попало в надежные руки. Дашкова наладила развитие заглохших было научных направлений, увеличила число воспитанников «на казеном кошту», предприняла издание географических карт разных губерний, содействовала быстрому изданию трудов ученых, положила начало созданию академической библиотеки, принеся в дар собственные книги и книжные редкости, купленные ею в путешествиях по Европе. Наладилась работа типографии, появились дополнительные «бесплатные» места для обучения детей из мелкопоместного дворянства. По ее инициативе были составлены и изданы карты губернских столиц, издано первое собрание сочинений М.В. Ломоносова. Венцом ее плодотворной деятельности был предложенный императрице «всеподданнейший доклад» о необходимости серьезной проработки русской грамматики и создания особой Академии для изучения «российского слова». В том же 1783 году она была создана, и Дашкова стала и ее президентом. Любопытно: именно Дашковой принадлежало остроумное решение заменить сочетание «iо» в русских словах непривычной в то время буквой «ё». Новое написание было утверждено изданным в 1794 году под ее редакцией орфографическим словарем.

Что чувствовала княгиня тогда, когда пыталась забыться в кипучей деятельности и научных штудиях от назойливых мыслей о себе, детях и близких? Дети повырастали, у них были собственные семьи и заботы, к тому же сын обвенчался тайно и похоронил все надежды матери на блистательную карьеру. Несмотря на уважение в академиях и поклонение в свете, достойного претендента на роль собственного спутника жизни не предвиделось. В «Записках», составленных так ловко, что никакой читатель не должен был заметить в их авторе слабости или малодушия, Дашкова — неожиданно для себя — призналась, что в то время «все было черно и в будущем и в настоящем», что она «так исстрадалась, что иной раз приходила в голову мысль о самоуничтожении…» Семейные неприятности ломали эту стойкую маленькую женщину так, как ломают многих. Борьба с ними казалась почти невозможной, победа — хуже, чем поражение…

Настал 1789 год. Грянула французская революция. Аристократка, поклонница английской традиционности, Дашкова не могла сочувствовать ей. Как вершительница многих литературных судеб, княгиня одна из первых ознакомилась с критическим сочинением Радищева и записала на полях: «Здесь — рассеивание заразы французской…», что не помешало ей одновременно содействовать публикациям опальных поэтов, которых она находила талантливыми. Императрица в очередной раз сочла, что независимая хозяйка двух академий слишком много на себя берет, и в 1794 году одним росчерком пера освободила княгиню от дел.

Russian Mother

Известие о смерти Екатерины застало Дашкову в ее имении. Новый правитель — Павел I — приказал ей никуда из него не выезжать и «там вспоминать 1762 год». Удивительно, но забытая своими детьми и родственниками, пятидесятидвухлетняя Екатерина Романовна все еще имела душевные силы для «внутреннего утешения», воспитанного «твердостью характера и многими несчастьями». «Я снова найду силы перенести новые бедствия» — записала она тогда, внушая себе, что нельзя поддаваться невзгодам. И впрямь! Не прошло и пяти лет, как власть переменилась. Александр I, когда его папеньку задушили, не только позволил Дашковой вернуться ко двору, но и пригласил вновь возглавить академии.

Екатерина Романовна отклонила эти предложения, сочтя, что ей уже пристал иной образ жизни. Она чувствовала себя нездоровой, немолодой и спасение свое видела в заботах о своем подмосковном Троицком. Теперь она, однако, объявила, что «принимает». К ней устремились родные и знакомые, потухающие знаменитости и восходящие светила. Да и сама она часто теперь приезжала в старую столицу на балы и обеды. Молодые барышни заискивали и трепетали, мужчины добивались чести быть представленными. Казалось, жизнь вновь сделала поворот к лучшему. Но…

Обострившийся разлад с сыном, который вскоре умер, разлад с дочерью (в приступе гнева мать лишила ее наследства) разочаровали и подорвали Дашкову. Она не желала ни с кем встречаться и окончательно уединилась в своем имении. Там увлеклась рисованием деревенских пейзажей, переводами и размышлениями, составила свою биографию, назвав ее «Mon histoire», написала несколько научных работ. Подругами княгини в ее уединении — теперь ее давние ирландские знакомицы — сестры Марта и Кэтрин Вильмот. Младшая, Марта беспрерывно восхищалась действительно феноменальными способностями Дашковой. Она считала ее своей наставницей и называла «my russian mother». «Я не только не видывала никогда такого существа, но и не слыхивала о таком, — писала между тем ее сестра друзьям на родину. — Она учит каменщиков класть стены, ходит кормить коров, сочиняет музыку, пишет статьи, знает до конца церковный чин и поправляет священника, если он не так молится. Она доктор, аптекарь, фельдшер. Она кузнец, плотник, судья, законник. Она родилась быть министром или полководцем…» Сердечность Дашковой, ее нежная впечатлительность, вспыхивавшая внезапно и горячо на всякий душевный порыв, оказались теперь обращенными на сестер-англичанок. Жить только для себя Екатерина Романовна не умела и не желала уметь. Гордость и насмешливость в ее характере сменила мудрая снисходительность. Потребность любить оставалась главнейшей, и всю свою любовь Дашкова под конец жизни обратила на Марту Вильмот, столь неосторожно назвавшую ее своей «русской матерью».

Но привязанность властной шестидесятилетней женщины постепенно стала в тягость юной ирландке. Она решилась ехать домой, в туманный Альбион. Дашкова не пускала, просилась с нею, убеждала ее и себя, что там она кончит существование, «которое не имеет потомства и должно иссякнуть». Марта отказывалась и в конце концов уехала тайно. Попросту — сбежала. Удрученная этой последней в ее жизни изменой, Дашкова слегла. Она ушла в иной мир тихо, 4 января 1810 года и была похоронена у стен троицкой церкви. Верная последним словам своих «Записок» («Mon histoire»), Екатерина Романовна не кручинилась бесполезностью своих последних дней, потому что прожила бурную и наполненную жизнь: «Мне пришлось перенести много бедствий, — писала она. — Я сломилась бы под ними, если бы моя совесть была не чиста. Теперь же я гляжу без страха и беспокойства на приближающееся разрушение мое…» Прочитав эти заключительные строки воспоминаний Екатерины Романовны, один из первых публикаторов их, А.И. Герцен, не мог сдержать восторга: «Какое сильное и богатое существование!» Дашкова уходила из жизни — как и многие таланты — недооцененной. Она была прежде всего Женщиной — влюбленной, невестой, подругой, наперсницей, матерью, наставницей юной ирландки. И лишь потом — писательницей, переводчицей, политической и общественной деятельницей, президентом двух академий. Она была Женщиной — независимой и дерзкой, тонкой и остроумной — и осталась ею до последнего вздоха.

Наталья Пушкарева



См. также:
Особенности системы Мартингейл
Получить микрозайм с сервисом ZaimOnline-Ru – легко!
ПРОЕКТ
осуществляется
при поддержке

Окружной ресурсный центр информационных технологий (ОРЦИТ) СЗОУО г. Москвы Академия повышения квалификации и профессиональной переподготовки работников образования (АПКиППРО) АСКОН - разработчик САПР КОМПАС-3D. Группа компаний. Коломенский государственный педагогический институт (КГПИ) Информационные технологии в образовании. Международная конференция-выставка Издательский дом "СОЛОН-Пресс" Отраслевой фонд алгоритмов и программ ФГНУ "Государственный координационный центр информационных технологий" Еженедельник Издательского дома "1 сентября"  "Информатика" Московский  институт открытого образования (МИОО) Московский городской педагогический университет (МГПУ)
ГЛАВНАЯ
Участие вовсех направлениях олимпиады бесплатное

Номинант Примии Рунета 2007

Всероссийский Интернет-педсовет - 2005